– Ты пришёл за мной? – собственный голос показался Эльке чужим – хриплым и грубым, но не спросить она не могла, этот вопрос был жизненно важен, а от ответа зависело всё. Вся её Элькина жизнь.
– А ты чего хотела бы? – не ответив, вкрадчиво уточнил он. – Жить дальше на цепи и в темноте или уйти легко и безболезненно? Просто заснуть и не проснуться больше… Выбор-то невелик.
– Жить! – приглушённо пискнула девочка. Ей показалось, что от её выбора ничего не зависит, он спрашивает просто так, играясь с ней как тот же кот мышью.
Он наклонился над ней, Элька ослепла и оглохла от ужаса, взял за подбородок двумя пальцами, запрокинул ей голову назад.
– Смешная… Все вы, жалкие людишки, выбираете жизнь. Никчёмное, тупое существование. Держитесь за драгоценное существование, руками и ногами цепляетесь, а не понимаете, что свет он не здесь. Он там, за гранью небытия. Там настоящая жизнь, но какой она будет не нам решать… Хочешь туда, Эльвира?
– Нет! – Элька завизжала, он, накрыв ей ладонью лицо, оттолкнул от себя, да так, что девочка затылком ударилась о стену и на короткое мгновение потеряла сознание.
– Заткнись, дрянь!
Он плеснул ей в лицо из бутылки, Элька зашевелилась, отползла в сторону настолько, насколько позволила цепь.
– Не сегодня. И не завтра. – Вот теперь он ответил на её вопрос. Не сегодня и не завтра. Значит, два дня у неё точно есть. Целых два дня жизни, это много или мало? Пока остаётся надежда, скорее много. За два дня произойти может всё, что угодно.
И снова Элька задумалась о выборе. Нет уж, лучше жить. Пусть так, на цепи, но жить и надеяться на освобождение, чем сдаться и покориться судьбе. Её ищут. Не могут не искать, и чем больше дней у неё будет, тем выше вероятность того, что найдут.
– Я поесть тебе принёс и попить, – сообщил мучитель, и только теперь в ноздри голодной девочки ударил запах курицы гриль. – Кладу на пол, сама найдёшь.
О том, что он уходит, Элька догадалась разве что по отступающему страху, но с места не двинулась, хоть и терзал беспощадно голод, а острый запах, источаемый курицей, сводил с ума. Это ж праздник какой-то! Элька еле дождалась, когда хлопнет наверху дверь, бросилась к пакету, мигом разорвала его, извлекла половину куриной тушки, завёрнутую в лаваш, с жадностью принялась за куриное мясо. Но слопав куриную ногу и пол-листа лаваша, остановилась, подумав, завернула курицу обратно в фольгу. Кирпичная кладка стены в одном месте была разрушена, девочка положила курицу на кирпичи, подняла с пола бутылку с водой. Воду тоже требовалось экономить. Набрав в рот воды, Эля закрутила крышку и, убрав бутылку туда же, куда и курицу, села на пол и снова принялась за кольцо в полу.
Может быть, ей только кажется, но кольцо потихоньку начало поддаваться, металлический штырь уже не так плотно сидел в бетонном полу, как раньше.
Сильно болела голова, противно подташнивало, наверняка сотрясение, но Элька старалась не обращать внимания, задачу – выжить любой ценой – она намеревалась выполнить в ближайшие дни, она не сдастся, она боец.
Воевать одной, ох как сложно, даже за собственную жизнь бороться порой не хочется, и часы изнуряющей тяжёлой работы непременно сменяются апатией. Сколько раз девочка падала без сил – не сосчитать, и почти каждый раз рядом с ней оказывалась кошка. Маленькая, очень худая, короткошёрстная – это всё, что могла сказать Элька о своей подружке. Долгими часами они лежали вместе на холодном полу, и кошка не дичилась, лезла к девочке ласкаться, мурчала без конца, словно поддерживая, щекотала лицо усами, иногда, будто стесняясь своего порыва, коротко проходилась по щеке девочки шершавым языком.
Элька делила с ней жалкие крохи еды, наливала воды в горстку, пытаясь напоить, и кошка её заботу принимала с благодарностью, никуда не убегала, всё сидела с девочкой в сыром подвале – царстве кромешной тьмы, поддерживала своим присутствием.
День прошёл, ещё день, и ещё… Каждый день приходил он. Приносил еду, воду, но прежде чем отдать, непременно пугал Элю до обморочного состояния. Он много говорил о смерти, о том, какая она величественная и могущественная, никого из своих объятий не выпускает, а его миссия служить проводником между мирами, провожать людей до самого смертного порога. Эля ловила каждое слово и мысленно содрогалась от непередаваемого ужаса.
Да его в психушке надо держать под пудовым замком! Он же псих! Нормальный человек разве может говорить о таких вещах? О смерти как о высшем благе, как о милости создателя! У Эли в голове не укладывались его слова, казались плодом воображения больной фантазии. А самым страшным казалось, что он искренне верит в великую цель своей миссии. Чем можно остановить фанатика? Правильно, кусочком свинца, например, но до тех пор, пока это не случится, он будет убивать.
Прошла неделя. Элька совсем обессилела, но надежду на спасение не теряла, уже скорее механически, чем осознанно раскачивала в полу штырь. К слову сказать, он почти поддался. Почти… Но хватит ли у девочки сил довести начатое до конца, и есть ли у неё время. Иногда в голову приходили странные мысли. А что если правда, взять и уйти? Прекратить бессмысленное сопротивление судьбе, просто сказать своему мучителю, как она устала от всего. Вот он обрадуется!
Но нет. Умирать не хотелось. И всё чаще Элька вспоминала дом. Часами могла лежать на листе картона, что с барского плеча пожертвовал маньяк, а в том, что попала в руки маньяку, девочка уже не сомневалась, поглаживала кошку и представляла, закрыв глаза, как плещется в ванной, а Ксанка сердится за дверью, стучит, ругается. Или кухня… Их маленькая уютная кухня, где толкались они втроём, хихикая и пикируясь лепили пельмени. И так хорошо было им в этом маленьком мирке, их мирке.
Что там дома без неё? Мама, наверное, совсем спилась с горя, Ксанке в одиночку её не удержать. А сама Ксанка как без неё, младшей сестрёнки – вечной соперницы, лучшей подружки…
Нет. По собственной воле из жизни она не уйдёт, до последнего биться будет, пытаясь вытащить из пола штырь. А выбьет… что дальше? Есть ли из подвала выход? Та дверь, через которую приходит к ней мучитель не в счёт, она наверняка закрыта надёжно. Но ведь кошка как-то попадает в подвал, значит, есть что-то, пусть не выход, но хоть слуховое оконце. Добравшись до него, девочка сможет позвать на помощь.
А штырь в полу уже ходуном ходил из стороны в сторону, но выдернуть его пока никак не получалось.
Валерка Вихорский сидел на детских качелях и, кутаясь в ветровку с капюшоном, курил, зажав сигарету большим и указательным пальцами. Под ногами на земле стояла начатая бутылка пива, мальчишка время от времени прикладывался к ней, делал маленький глоток, морщился и ставил её обратно на землю. Паршивое пиво. К тому же ещё и тёплое. Гадость в квадрате. Но другого нет, и достать негде, приходится пить то, что удалось умыкнуть у отца.
Отец накануне вернулся домой с зоны и первым делом побил Валеркину тётку, хмурую и неулыбчивую, но чего уж тут, вырастившую Валерку. Последние пять лет она была при нём неотлучно – прибиралась, готовила, лечила, когда болел, но не более того. Была она немногословной, скупой на ласку, и будто не было при ней малолетнего племянника – шалопая, жила какой-то своей, непонятной Валерке жизнью. Никуда не ходила, только на работу, ни с кем не общалась, могла часами сидеть в кресле перед сломанным телевизором и смотреть на пустой экран. Валерку она никогда ни за что не ругала, ей было всё равно, ночует ли дома подросток двенадцати лет, посещает ли он школу, в каком виде он приходит вечером, она без слов и порицаний забирала его грязную, а порой и порванную одежду, стирала, штопала, а он, знай себе, пользовался свободой. Да так пользовался, что жители соседних домов десятой дорогой обойти его старались, да взгляд отводили, коль уж довелось столкнуться. Грозен он был, мстительностью отличался и яростью неукротимой, соседи связываться боялись. Один осмелился, замечание сделал. Вежливо так, спокойно, мальчик промолчал, только глянул хищным зверёнышем, а ночью все четыре колеса новенькой, блестящей иномарки соседа проколол.
Или на днях мамаша, гуляющая на детской площадке с малышом, покосилась неодобрительно в сторону угрюмого мальчика, развалившегося с банкой коктейля на скамейке, не сумела презрения и негодования скрыть, а он запомнил, обыскал подъезды ближайших домов, нашёл в общем коридоре коляску этого малыша, поднялся повыше, на семнадцатый этаж дома, вышел на балкон и отправил транспортное средство в полёт. Что уж о ровесниках говорить, самые отчаянные глаза опускали и с дороги сворачивали.
А тут, как отец на тётку налетел, оробел вдруг лихой Валерка, забился в угол, смотрел полными ужаса глазами, и губы мелко тряслись. И понимал, что заступиться надо, люто в тот момент возненавидел парень отца, но не мог заставить одеревеневшее, чужое тело двигаться. Так и смотрел, а потом, когда тётке вырваться удалось, совсем уж постыдно выскочил из комнаты, зацепился за дверной косяк, упал, растянувшись на полу, подскочил и опрометью бросился за дверь.
В подъезде, миновав один лестничный пролёт, мальчишка остановился. Сердце колотилось барабанной дробью, из груди рвались всхлипы, а злость, больше на собственную трусость, чем на буйство отца, заставляла вновь и вновь бить кулаком в стену и рычать, рычать раненым зверем.
