Марина Индиви – Драконова Академия. Книга 2 (страница 56)

Чувства, среди которых билось осознание-страх: я могла этого всего лишиться. Я была рада этого всего лишиться. Минуту назад. Две? Три?

Неважно.

Прямо в руках Валентайна меня затрясло, а он резко прижал меня к себе. Рывком, выбивая из груди воздух, но я все же судорожно втянула его, не поднимая головы. Глядя в лацкан его пиджака, оказавшийся непростительно близко.

— Я не хочу становиться такой, — прошептала я. — Не хочу. Не хочу…

— Я тоже этого не хочу, Лена, — его голос звучал глухо. — Поэтому я сделал то, что сделал. Потому что потерять тебя во тьме…

Он не договорил, и, когда я подняла голову, в его глазах по-прежнему клубилась суть его силы. Вот только помимо нее в ней клубилось такое, что становилось нечем дышать. Настолько, что в комнате снова потемнело.

— Я не могу к тебе прикасаться, — вытолкнул он. — Не прикасаться тоже не могу. Это сводит меня с ума. Это, крутящиеся вокруг тебя мальчишки, а еще то, что постоянно подвергаешь свою жизнь и свой свет опасности. Я никогда не видел никого более светлого, чем ты, Лена. И более темного одновременно. В тот вечер, когда я перенес тебя на крышу, я слышал твои мысли даже через браслеты. В тебе сила, природа которой не поддается описанию, и все, что я могу — это держать тебя как можно дальше от того, зачем тебя сюда привел мой отец.

— Через… браслеты? — переспросила я.

— Да.

— Но разве они не должны сдерживать мою темную магию?

— Должны. Мы ходим по грани, Лена. Поэтому я пытаюсь… — Он судорожно вздохнул. — Удержать тебя. И себя. Себя было удерживать проще.

Меня все еще морозило от того, что случилось, и еще чуть сильнее морозило от того, что Соню спасти нельзя. Точнее, можно, но то, во что я потом превращусь…

На глаза все-таки навернулись слезы. Я всхлипнула. Стараясь их удержать, но не получилось. Оплакивая свои несбывшиеся надежды, я заревела так, что моим голосом можно было бы объявлять о начале пары или делать побудку. Тот дракон, который был до меня, от зависти просто бы удавился.

Не представляю, сколько я так рыдала, выплескивая из себя напряжение, страхи, отчаяние, пепел осыпавшейся надежды. Пиджак Валентайна, наверное, можно было уже выжимать, но даже это меня не смущало. Меня не смущало даже то, что я стою в его объятиях после всего, что было. И, когда мне начало казаться, что сил на слезы уже не осталось…

— Я хотел спасти мать, — произнес он. — Хотел вернуть ее. После того, как отец убил ее у меня на глазах и запер меня с ней. Он знал, что я могу это сделать. Он хотел, чтобы я это сделал. Но я так и не сделал, потому что последнее, что она мне сказала — останься человеком для меня, Валентайн. Книга, которую я написал, была ценой за возможность остаться в Даррании.

Глава 30

Я хотел спасти мать.

Хотел вернуть ее.

После того, как отец убил ее у меня на глазах и запер меня с ней.

Каждое слово кажется тяжелым, как камень, оно ударяет по мне так, что снова становится невыносимо больно. Я даже тру грудь в надежде избавиться от этой боли, она не моя, во мне ее быть не должно, тогда почему она есть?

— Я говорю это тебе не для того, чтобы вызвать жалость, Лена. — Его голос становится сухим, надтреснутым и неживым. Как хрустящие под ногами ветки в лесу после пожара, должно быть, или как после прошедшейся по всему живому темной магии. — И уж тем более не для того, чтобы заставить прожить все это вместе со мной. Исключительно для того, чтобы ты поняла: если бы была возможность вытащить твою Соню без последствий, которые ты сама сегодня почувствовала, я бы это сделал. Это было бы первое, что я бы тебе предложил.

Во мне уже давно должны были закончиться слезы, и кажется, они все-таки закончились, но дышать по-прежнему нечем. Сейчас — неожиданно становится нечем совсем, поэтому я судорожно, несколько раз вздыхаю прежде, чем вообще открыть рот. Боюсь, что у меня ни слова не получится сказать, но все-таки получается:

— Прости меня.

Может, эти слова звучат слишком поздно, а может, они вообще не в тему, но они вырываются как-то сами собой, и я о них не жалею. Жалею только о том, что… да кто его знает о чем вообще. Меня как через мясорубку провернули, я такой эмоциональный фарш, который точно не стоит пускать на котлеты: несварение будет. Поэтому я отпускаю многострадальный пиджак Валентайна, разжимаю пальцы, отмечая, что вцепилась в него, как ребенок: странно, что вообще получилось отцепиться. Отхожу и сажусь туда, где только что сидела. Или не только что.

Может, вообще тысячу лет назад, по ощущениям, время и пространство перемешались во мне настолько, что я уже потерялась в них. Так же, как в черном и белом, в темной и светлой магии. В своих чувствах. В том, что происходит вокруг и в том, что происходит со мной.

— Лена, — Валентайн присаживается рядом со мной, берет мои руки в свои.

— М?

— Мне казалось, что я все в своей жизни могу контролировать. Так же, как свою темную суть. Казалось, что я могу управлять всем, но я не могу. Не всем. Мои чувства к тебе не поддаются контролю, и чем сильнее я пытаюсь с ними справиться, тем больше соскальзываю в то, чего хочу избежать.

Я смотрю на наши руки. На пальцы в его ладонях.

Вспоминаю крышу и ночной Хэвенсград. Если брать такие моменты — мгновения, когда он пришел ко мне в комнату, когда мне было плохо, и не было женского заклинания, когда мы стояли вдвоем, окутанные ночным ветром и друг другом — их единицы. В остальном — это какое-то исступленное противостояние, когда каждый стремится сделать другому как можно больнее. Когда каждый бьет на поражение. Почему-то все эти мысли приходят ко мне именно в тот момент, когда я смотрю на обнимающие мои руки ладони.

— Мы делаем друг другу больно, Валентайн, — я поднимаю голову. — Очень больно.

Встретиться с ним глазами оказывается непросто, но я это выдерживаю. И его темный взгляд, который уже просто темный, без сути и глубины его силы, поднимающейся, кажется, из самого Загранья, и мои чувства по этому поводу.

— Ты мог сказать мне все это сразу. Почему не сказал? Я бы не стала влипать ни в какие больше неприятности, если бы сразу узнала все это. Я бы не надеялась так долго. Не жила этой надеждой…

— Вот именно. Ты ей жила.

Он поднялся, отпустив мои руки. Отошел к окну, рассматривая что-то, но и не поворачиваясь ко мне спиной. Встал вполоборота.

— У меня ее не осталось. После того, как отец убил мать, меня медленно убивал тот факт, что это — из-за меня. Что я должен был это предотвратить. Должен был перестать сопротивляться тому, что он хотел во мне видеть. Знаешь, что происходило со мной потом? Я не впустил в себя глубинную тьму через магию, но я впустил ее в себя иначе. Через чувство вины. Через злость и ненависть к отцу. Через желание разорвать ему глотку.

— Ты думал, что то же самое случится со мной? — Я все-таки снова поднялась и подошла к нему.

— Не думал. Был в этом уверен, — Валентайн развернулся ко мне. — Мне не изменить того, что было, Лена, и я не хочу. Я больше не стану заключать никаких договоренностей с тобой о том, что между нами будет, а что нет. Я хочу к тебе прикасаться, как к своей женщине. Не как к ученице. Я хочу сделать тебя своей по-настоящему. И я больше никуда тебя не отпущу.

«Даже в туалет?» — захотелось поинтересоваться мне, но это было как-то несерьезно. С другой стороны, все, что сейчас произошло в этом кабинете, было слишком серьезно, настолько, что у меня не осталось желания ни юморить, ни препираться.

— То есть наказание теперь отменяется? — уточнила я. Валентайн замер, а я продолжила: — У тети Оли — это женщина, которая меня воспитывала в другом мире, был ухажер. Ну как ухажер, она даже женихом его считала одно время, поэтому у него были ключи от квартиры. Сам он нигде не работал, но очень любил, когда тетя Оля возвращалась с работы и вкусно ему готовила. Он вообще мало что любил, кроме себя и бутылок пива, которые покупал на ее деньги.

Эту историю я и правда никому не рассказывала раньше, потому что при воспоминаниях о ней мне хотелось пойти и помыться. Но учитывая все, что между нами произошло, и то, что Валентайн мне рассказал и сказал, наверное, он заслужил и моей откровенности тоже.

— Когда он все их выпивал, он начинал распускать руки и приставал к тете Оле настолько грубо, что однажды я не выдержала. Пришла после школы и отнесла все эти бутылки на помойку. Он вернулся первым, орал, как потерпевший, а потом зажал меня в угол и сказал, что за такое полагается хорошая порка. — Рассказывать это отстраненно как-то не получалось, но я все равно спутанно продиралась через рваные слова и короткие предложения, с помощью которых выталкивала из себя информацию, душившую меня долгие годы. — В общем, он меня перекинул через колено и выпорол. Мне было десять лет. А потом еще решил меня полапать. Я его так ненавидела в тот миг, что саданула кулаком между ног. Сама не знаю, откуда во мне нашлось столько сил, но он взвыл, скрючился, а потом пришла тетя Оля. Я попыталась ей все объяснить, но он орал, что я несу бред, и что я сама полезла к нему на колени. Тетя Оля выставила его за дверь, а мне посоветовала забыть и сменила замок. Он больше у нас не появлялся, правда, спустя пару месяцев я услышала ее разговор с подругой по телефону, тетя Оля говорила, что этот мужик стал импотентом. Надеюсь, теперь до тебя дошло, что отношения в стиле наказание-поощрение не для меня?