Марина и – Vita Nostra (страница 91)
Год назад Егор вышел с экзамена, и она обняла его, поздравляя. От него пахло родным человеком, но руки безжизненно висели вдоль тела, и в ответ на Сашкины сбивчивые слова она услышала только: «Извини. Мне надо английский готовить».
Сашка пережила тот день, и много дней потом. И теперь, глядя на Егора, ощущала только сочувствие. И немного неловкость. Он был еще человек, а она, Сашка — нет. Она знала, чему их учат. А он бродил впотьмах, как запуганный щенок.
Она ласково взяла его за руки:
— Послушай. Это всего лишь страх. Твой овеществленный страх; избавься. Ты можешь. Фарит… то есть Лилия Попова… не имеет значения, как его зовут, но
Егор мигнул:
— У меня мама, отец… младший брат. Три попытки, ты говоришь? Три попытки?!
И он разрыдался.
По дороге наверх ей пришла в голову идея. Впустив Егора и заперев дверь, Сашка огляделась в поисках блестящего предмета.
Вытряхнула пуховку из пудреницы. Протерла зеркало:
— Повернись лицом к лампе.
И, когда Егор молча это исполнил, пустила ему световой блик в глаза.
Зрачки не сузились, как это произошло бы у обычного человека, а расширились. Сашке на долю секунды открылся сумрачный, съежившийся, будто лишенный воздуха мир. Потом Егор зажмурился.
— Не закрывай глаза!
Она попробовала еще, и на этот раз увидела его изнутри: человек-слово на полпути к реализации, сложнейшие преобразовательные процессы, и все затоплено липкой сероватой жижей; страх? Отчаяние? Но как ни всматривайся, как ни пытайся — разобраться в
Экзамен — послезавтра. А через несколько часов Егор потеряет мать, отца или брата. Сейчас, накануне потери, он явился к Сашкиному крыльцу — как будто она могла что-то изменить.
— Погоди… Мы выкарабкаемся. Мы сможем.
Сашка сжала его ладони,
— Слушай меня, только меня. Мы проходим путь от человека к слову, ты сейчас на самом крутом участке этого пути. Но когда ты преодолеешь его — когда ты поймешь наконец-то, чему тебя учат — ты станешь абсолютным. Понимаешь? Бессмертным. Ты станешь Словом и выполнишь свое предназначение. Ты — орудие Речи, инструмент великой гармонии. Ты — участник мироустройства… будешь. А пока ты маленький человек. И должен бороться со своим страхом. Я пойду с тобой на зачет, буду ждать… И я тебе помогу.
Второкурсники сдавали долго. Сашка сидела у копыт бронзовой лошади.
Педагог из нее был никудышный, но она
— Не время, — сказала голосом Портнова. — Сосредоточься.
Она понукала его, заставляла и тормошила, перекачивала Егору, будто донор, свою уверенность и волю к борьбе. Она отвела его на зачет — чуть ли не за руку:
— Нет ничего невозможного. Нет причин, чтобы ты не сдал! Иди!
С тех пор, как закрылась дверь, прошел час. Потом другой. Студенты выходили по одному, по двое, кто-то сразу закуривал, кто-то кидался кому-то в объятия, кто-то хохотал, не переставая; постепенно становилось шумно, второкурсники гонялись друг за другом по коридору, Сашка вспомнила полузабытое:
Они были, как забавные зверюшки на приеме у ветеринара. Сашка сама не знала, откуда ей в голову пришло такое сравнение. Зверюшки не понимают, что происходит, ими руководит животный страх. А потом, будучи отпущены на волю, они радуются, вот как сейчас.
Пройдет еще год, не меньше, прежде чем серый туман в их сознании развеется, и они увидят Гипертекст во всем его блеске и совершенстве. Поймут свое место в нем — и обомлеют от радости.
Сашка прикрыла глаза. Нет, радость — слишком мелкая человеческая эмоция; то, что она испытывает перед лицом Гипертекста, можно выразить только словом истинной речи. Вот этим, ярким и острым, изумрудно-зеленым и опаловым, а в графическом изображении… Где тут были бумага и карандаш?
Помня о запретах, она рисовала только эскизы. Только элементарные, не
Егор вышел из аудитории последним. Прошел несколько шагов по коридору — и остановился. Увидев его лицо, Сашка сразу все поняла.
— Послезавтра пересдача, — он смотрел прямо перед собой. — Но я не могу… Не могу.
«Время — понятие грамматическое. Это ясно или надо объяснять?»
Сашка оставила якорь в «сейчас происходит». И рванула в «сегодня происходило». Так далеко, как только смогла.
…Второкурсники сдавали долго. Сашка сидела у копыт бронзовой лошади. Так; она перекинулась назад на одно только действие. Если за «действие» принимать «зачет».
Студенты выходили по одному, по двое, кто-то сразу закуривал, кто-то кидался кому-то в объятия, кто-то хохотал, не переставая. Постепенно становилось шумно.
Глядя на них, Сашка вытащила из сумки бумагу и карандаш. Набросала несколько графических понятий. Человеку в человеческом теле трудно думать словами истинной Речи. Они трансформируются в громоздкие образы, очень красивые, но на скорость мышления это влияет фатально…
Егор вышел последним. Прошел несколько шагов по коридору — и остановился. Увидев его лицо, Сашка закусила губу.
— Послезавтра пересдача, — он смотрел прямо перед собой. — Но я не могу… Не могу.
Сейчас. Тогда.
Сашка опять сидела у копыт бронзовой лошади. Наверное, она что-то напутала с понятием «действия»; вероятно, то, что происходило сейчас с Егором, было сложнее обыкновенного зачета с началом в десять утра и предполагаемым окончанием в два. А может, Сашке просто не хватало опыта и умения: возвращаясь в прошлое еще и еще, она всякий раз оказывалась перед закрытой дверью.
— Сашенька, а что это вы делаете?
Стерх только что вошел в институт с парадного входа. Полы его длинного черного пальто были выбелены снегом. Сашка прекрасно помнила, что на первых ее «пробах» никакого Стерха не было.
Значит ли это, что мнимый горбун живет — существует — вне времени вообще?!
— Я не для того учил вас оперировать грамматическим временем, Саша, чтобы вы болтались, как цветок в проруби… Учтите на всякий случай: на экзамене никакой самодеятельности. Делайте только то, что записано в экзаменационном листе… Вы сторожите этого мальчика, Егора Дорофеева?
— Да. Он…
— Глаголы в сослагательном наклонении часто страдают от недостатка воли, — Стерх погрустнел. — А в нашей работе безволие — это приговор.
— Николай Валерьевич, — от постоянных временных повторов у Сашки кружилась голова, — вы можете ему помочь? Сейчас? Пусть он сдаст хотя бы этот зачет? Хотя бы этот?
— Глагол в сослагательном наклонении — возможность, — Стерх расстегнул пальто, на темный паркет упали капли талой воды. — Иногда блестящая. Но чаще всего — утраченная возможность, Саша. Я хотел вам раньше сказать, но все как-то… не хотелось вас расстраивать.
Стерх ушел. Сашка проводила его взглядом.
Она уже знала, что будет делать. До последней подробности; наверное, розовый телефон на шее удержал бы ее. Но — Фарит Коженников забрал у нее телефон, тем самым развязав руки.
Она перевернула лист наполовину исписанной общей тетради. И следующий чистый лист. Белое поле.
Вот где была ошибка. Действие заключалось, конечно, не в сдаче зачета; действие было куда менее явным, прерывистым, пунктирным… Дробным и одновременно тягучим. И
Только бы выдержал карандаш.
Сейчас. Тогда.
Утром, в половине восьмого, Сашка выглянула в окно — и увидела Егора, сидящего прямо на крыльце между каменными львами.
Он был такой же неподвижный и белый, как скульптуры. На его плечах двумя белыми горками лежал снег.
— Ты чего?! — Сашка распахнула дверь, поземка лизнула ее домашние тапочки с меховой оторочкой…
Впервые в жизни она шагнула так далеко в прошлое. Несколько часов. Ей было страшновато.