Марина и – Vita Nostra (страница 76)
Сашка потупилась.
— Задания, выполненные без разрешения, — тихим бесцветным голосом заговорил Стерх. — Сознательные метаморфозы. Эксперименты с
В кабинете снова сделалось очень тихо. И в этой тишине впервые заговорил Коженников:
— Николай, есть нюанс.
— Да?
— Я обещал не требовать от девочки невыполнимого.
Стерх поднял брови:
— Что именно невыполнимо из того, что я перечислил?
— Она развивается, реализуя свою природу, — в очках Коженникова отражались лампы дневного света. — Она не сможет остановиться, если на диске записано несколько треков подряд. Выдавайте ей по треку на диск, разве это сложно?
Повисла пауза. Стерх изменился в лице; его крылья дернулись под пиджаком, будто желая немедленно развернуться.
Сашка скрючилась в кресле, готовая провалиться сквозь землю.
— Это не сложно, — глухо сказал Стерх. — Это… беспрецедентно. У меня никогда не было студентов, способных
— По-видимому, здесь нестандартный случай? — мягко осведомился Коженников.
— Вы правы, — после коротенького молчания сказал Стерх. — Да.
— Договорились, — Коженников кивнул. — Что до изъявления сущностей… Саша, вы отдаете себе отчет в том, что сделали?
— Я не специально. Я не хотела.
Портнов поперхнулся дымом.
— То есть вы не отдаете себе отчет?
— Почему же. Отдаю, — сказала Сашка тихо.
Стерх воздел глаза к навесному потолку.
— Зачем вы это сделали? — продолжал допытываться Коженников.
— Случайно.
— Что вас подтолкнуло? О чем вы думали, прежде чем взяться за карандаш?
Сашка сглотнула.
— Важно, — Коженников кивнул. — О чем? Или о ком?
— О Косте, — сказала Сашка. — О Константине Коженникове.
И твердо посмотрела на собственное отражение в его темных очках.
— И от душевных переживаний решили поиграть со смыслами? — вклинился Портнов.
Сашка обернулась:
— Не поиграть, Олег Борисович. Не вы учили меня складывать знаки? Не вы
— Я запретил бы тебе бегать по потолку, если бы знал наперед, что ты на это способна!
— Я ведь тоже не знала. Просто жила… существовала, располагалась в пространстве, функционировала, действовала, продолжалась, длилась…
Она поймала себя на монотонном перечислении слов — в каждом из них была частичка необходимого ей смысла, но ни одно не подходило полностью.
— Собственно, это я имел в виду, — тихо сказал Коженников.
— Что же, — резко, почти агрессивно заговорил Портнов, — мы не можем требовать от девушки, чтобы она перестала измываться над информационным пространством? Потому что это значит, что мы требуем невозможного?!
— Нет, — Коженников чуть улыбнулся. — Теперь, когда мы кое-что уточнили, задача прояснилась, и она будет решена. Не беспокойтесь.
И обернулся к Сашке:
— Саша, я хотел бы поговорить с вами сегодня… Когда у вас заканчиваются пары?
Она пришла в себя за длинным столом в большой аудитории, где обычно проходили общеобразовательные лекции. Перед ней лежал лист, вырванный из тетради, и Сашка писала на этом листе:
Народу в аудитории было не так много, и преподавательница смотрела на Сашку как-то странно.
Сашка откинулась на спинку стула. Она любила учиться; лекции, сколь угодно скучные, и формулировки, сколь угодно запутанные, возвращали ее к действительности…
К действительности, какой Сашка ее понимала.
Прозвенел звонок.
Ни на кого не глядя, ни с кем не разговаривая, она вернулась к себе в мансарду. Пепел от сожженного листка все еще лежал в мусорной корзине. Она прибрала в комнате, собрала с пола желтые поролоновые полоски и вынесла мусор. Села у окна; долго смотрела сквозь стекло на зеленеющие липы Сакко и Ванцетти.
Чья была та любовь, которую она случайно, по глупости,
Ее руки искали, чем заняться. Она вытащила карандаш, нашла точилку в ящике конторки. Подтянула к себе чистый лист бумаги — чтобы не насорить. Надела точилку на затупившееся рыльце карандаша, провернула раз и другой. Опилки падали на бумагу, складываясь в узор.
Сашка собрала их в пригоршню. Вытряхнула в мусорное ведро. Она не будет ничего рисовать; ей запрещено изъявлять сущности. Она не будет, нет-нет, только на минуточку раскроет понятийный активатор.
Желтая бумага, схемы, схемы, колонки, цифры; Сашка прикрыла глаза. Великолепный муравейник смыслов со всеми его уровнями и связями, векторами, производными многих порядков, кольцами, восьмерками, прямыми, уводящими в бесконечность… Нет-нет. Только смотреть. Только удивляться. Гармония…
Карандаш сам вынырнул из точилки, острый, как иголка. Воля. Творение. Слово. Что я делаю, в панике подумала Сашка, в то время как все ее существо, могучее и гибкое, окрепшее и развившееся на задачах и упражнениях, жило — существовало, располагалось в пространстве, функционировало, действовало, продолжалось, длилось…
А потом и мысли оборвались. Скачком перешли на следующий уровень, невыразимый привычными словами. Карандаш скользил, не отрываясь, выводя символы со вложенным четвертым измерением. Блики солнца на воде, маленькое весло — желтое, ярко-желтое, пластмассовое. Это еще не любовь, это предчувствие, преддверие, это…
Дверной звонок ударил, как пожарный колокол.
Никогда раньше к Сашке в мансарду не приходили гости, она и не слышала никогда этого оглушительного трезвона; дернулась рука. Сломался карандаш. Сашка в ужасе уставилась на лист бумаги с мерцающим, почти законченным символом.
Звонок не прекращался. Сашка выглянула в окно и увидела внизу, на пороге с двумя львами, Коженникова — но не Фарита, нет. Костю.
— Ф-фу… Ты меня напугал.
— Чего тебе бояться? — Костя подозрительно оглядел комнату, потянул воздух носом. — Что-то сгорело?
— Да так… Бумажный мусор. Ты присаживайся.
Костя опустился на край табуретки. Оглянулся, на этот раз внимательнее:
— Здорово тут у тебя. Не то что в нашем крысятнике.
— Что, разругался с женой? — вырвалось у Сашки.
— Уже донесли? — Костя смотрел в сторону.
— Все на поверхности, — Сашка вздохнула. — Чаем тебя угощать не буду, не обессудь, кончился чай. Что сказать-то хотел?
Костя качнулся вперед-назад, вдруг так ясно напомнив Фарита Коженникова, что Сашке стало не по себе.
— Чего они от тебя хотели? Зачем вызывали? Я видел:
Сашка вздохнула. Собственно, Костя был единственным человеком, которому она могла рассказать все; ну, почти все. Без некоторых подробностей.