Марина и – Vita Nostra (страница 66)
— Привет, — отозвалась Сашка.
— Захар срезался.
— Что?!
— Перед началом пары Портнов сказал…
— Он чувствовал, — пробормотала Сашка. — Он приходил ко мне… попрощаться.
Костя дернул кадыком:
— Почему это… почему именно он, ты не знаешь?
Сашка стояла, опустив руки. Надо было идти наверх, на третий этаж, переодеваться на физкультуру, через пять минут звонок…
— Костя… Скажи Димычу, что я не приду.
— Портнов будет штрафовать за пропуски физры, он так сказал.
— Мне плевать.
— Саш…
— Извини, я пойду.
— Алло.
— Привет, — сказала Сашка и кашлянула, чтобы очистить голос. — Привет, мама.
— Привет, — отозвалась мама после крохотной паузы.
В трубке было слышно, как плачет младенец.
— Как вы там? — торопливо спросила Сашка. — Как… малой?
— Нормально, — сказала мама сухо. — Беспокойный. Говорят, это газики.
— Ну, — сказала Сашка и запнулась. — У меня тоже все хорошо.
— Извини, — сказала мама. — Он плачет, не могу говорить.
И повесила трубку.
Она вошла в четырнадцатую аудиторию в пятнадцать двадцать, согласно расписанию. Стерх сидел за преподавательским столом, перед ним стопками громоздились книги, толстые тетради, разрозненные листы формата «А4». Он не поднял головы при Сашкином появлении и не ответил на ее приветствие.
Она прикрыла за собой дверь и так и осталась стоять на пороге.
Над окном бахромой нависали сосульки. Солнце просвечивало их насквозь, на остриях набрякали капли и срывались, сверкая, вниз, исчезали из виду. Прошла минута. Потом вторая. Сашка привалилась спиной к дверному косяку. У нее ослабели колени.
Острый подбородок Стерха почти касался широкого узла на серо-голубом, с металлическим блеском, галстуке. Склонив голову, он делал пометки в журнале — как будто Сашки здесь вовсе не было. Может быть, он хотел, чтобы она попросила прощения. Или наказывал ее этим длинным молчанием. Или в самом деле так презирал, что даже не хотел замечать.
Сашка смотрела на свои руки. Ногти удлинялись с каждой секундой. Кожа на щеках стягивалась, с ней тоже что-то происходило. Сосуды пульсировали, и каждый толчок сердца отзывался сухим щелчком в ушах.
— Вам повезло, что брат ваш еще очень мал. Будь он старше хотя бы на неделю, полное восстановление оказалось бы невозможным. Ребенок остался бы инвалидом без надежды на коррекцию. — Стерх говорил, не глядя на нее, по-прежнему вглядываясь в страницу журнала. — Возьмите следующий диск… Последовательно проработайте первый трек. Только первый.
Сашка сделала несколько шагов — к столу. Протянула руку; ее ногти, уродливые, черные, загибались крючками. Она зажала конвертик с диском между ладонями и так, стиснув ладони, отступила назад.
— Вы свободны.
Сашка вышла, не сказав ни слова.
Все-таки она очень любила учиться. Эта почти противоестественная страсть спасла ее ночью, когда десять упражнений Портнова обступили ее, как убийцы, и ни одно не желало сдаваться без боя.
Поначалу она уговаривала себя: еще шажок, и отдохну. Еще одно мысленное превращение. Еще. Вектор, вектор, преобразование, вот и протянулись ниточки, вот и сопряглись два мысленных потока, вот и почти готово упражнение номер один…
Когда-то она пыталась понять, что именно в организме работает, выполняя эти задания. Мозги? Да, конечно. Воображение? На полную катушку. Интуиция? Наверное, да… Но это были части большого механизма, причем не главные; когда механизм, разогревшись, начинал работать в полную силу, Сашке казалось, что вся она, Александра Самохина, — всего лишь фрагмент его. Заднее колесо.
Был тихий февральский вечер. Длинная витая сосулька, свесившись с жестяного козырька, заглядывала в форточку комнаты номер двадцать один. Где-то играл магнитофон — грохотали барабаны, и низкий чувственный голос ворковал по-английски; потом и магнитофон устал, погасли на улице фонари, погасли соседние окна, и заснеженный газон перед общежитием сделался темным. Сашка одолела упражнение номер пять и приступила к шестому.
Понимать связи. Складывать из обломков — картину. Разбирать механизм на детали, собирать из деталей новый механизм, вдруг — случайно — обнаруживать новые возможности и, перепрыгнув на другую орбиту, видеть вокруг бесконечное поле деятельности. Сашка увлеклась; временами возвращаясь, повторяя по памяти упражнения из первого семестра, попадая в тупик, обходя все на свете кружным путем и неожиданно натыкаясь на простое решение — она сидела над книгой до шести часов утра.
Упражнение десять. Все.
Сашка замерла, чувствуя себя — свое тело — старой башней на берегу океана, тяжелым каменным строением, над которым пронеслись века. Внутри гулял ветер и струился песок. Напуганная подлинностью этого ощущения, Сашка пошевелилась — и пришла в себя. Руки затекли до бесчувствия. Очень хотелось пить, и хотелось в туалет.
Она выпила полбутылки минеральной воды. Прошлась по коридору в санузел и обратно. Улеглась в кровать и нащупала на тумбочке плеер с наушниками.
Проявились цифры на крохотном дисплее. Первый трек…
«Ребенок остался бы инвалидом без надежды на коррекцию».
Еще раз первый трек. И еще. А потом второй. И третий.
«Ребенок остался бы инвалидом без надежды на коррекцию».
Пятый, восьмой. Сашка таяла в тишине, будто кусочек сахара. Распадалась. Растягивалась длинными тягучими ниточками от себя к маме. Что-то шептала ей на ухо, и мама ворочалась в тяжелом сне; спал младенец, положив кулачки на подушку. А Сашка тянулась и тянулась, как телеграфные провода, и чувствовала, что сейчас не выдержит, порвется. Слишком далеко…
И слишком поздно.
Сделав над собой усилие, она сорвала наушники. Плеер беззвучно повалился на пол. Ни стука, ни шороха. Отлетела, раскрываясь, круглая крышка, вертящийся диск поймал отражение уличного фонаря и остановился. Ни ветра, ни скрипа, ни привычной возни спящего общежития; чужое молчание продолжалась.
Она закричала — и не услышала себя.
Путаясь в одеяле, она рухнула с кровати, но даже боль в ушибленных коленках не смогла прервать Молчания. Она вскочила на ноги, понимая, что вот-вот захлебнется в тишине, но в этот момент грянул будильник.
Простое электронное устройство играло «Чижика-пыжика». И как только этот звук прорвался в Сашкино сознание — тишина пропала. Слышны стали и ветер, и далекое радио, и шлепанье тапочек в коридоре, и чей-то недовольный голос:
— Миха, ты не знаешь, кто это так орал?
На первой паре была физкультура.
Кажется, этой ночью не спал никто; группа «А» второго курса сидела и лежала на подоконниках, на матах и просто на полу, никто не желал смотреть другому в воспаленные измученные глаза. Только Денис Мясковский был неестественно весел, бегал по залу, то и дело подпрыгивал и повисал на баскетбольном кольце.
Лиза хмуро сидела на скамейке, глядя то на свою ногу в кроссовке, то на обрывок шнурка у себя в руке. Дим Димыч насилу заставил всех построиться и долго втолковывал, что физкультура на втором семестре второго курса нужна студентам, как воздух, потому что учебные перегрузки плохо скажутся на здоровье, если его не укреплять.
— Дмитрий Дмитриевич, я не могу прыгать, — сказала Сашка. — У меня нога болит.
— У вас все время что-то болит, Саша. А курс, между прочим, недосдал нормы!
— Я сдам.
— Вы все мне обещаете. Короткая дистанция, прыжок в длину, тройной прыжок…
Он замолчал, обеспокоенно глядя Сашке в лицо.
— Ну, Саш… Что с вами?
— А что? — она потрогала щеки. — Чешуя?
Кажется, Дима обиделся.
Она закрыла за собой дверь аудитории. Еле слышно поздоровалась — не надеясь на ответ. Замерла, глядя в коричневый щелястый пол.
— Вы работали с первым треком?
Стерх сидел за преподавательским столом, занавеска напротив была отдернута, и в потоке света с улицы Сашка могла разглядеть только темный силуэт.
— Подойдите ближе.