Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 33)
У Сашки просветлело перед глазами. Вовсе не от той перспективы, которую он перед ней открывал. Но ей показалось в этот момент, что она может говорить с ним и может его убедить.
— Нет, нет! — она тряхнула головой так энергично, как если бы ей предложили голышом прогуляться по Институту. — Вы оперируете… устаревшими понятиями! «Разрушение», «распад» — свойства нынешней Речи, но я-то не собираюсь их тащить в новую реальность, зачем этот мусор?! Никому не придется сгорать и рассыпаться, потому что Пароль…
Он глядел на нее зрачками-диафрагмами, и Сашка запнулась. Иллюзия рассеялась: все, что она сейчас пытается сформулировать, звучит «по-человечески». Сашка не вступила в диалог, она всего лишь издает звуки в его присутствии. Ее слова для него — монотонный шум. Как гуканье чужого младенца; говорить дальше было бесполезно, но не закончить фразу значило проявить малодушие.
— …Пароль, открывая новую реальность, меняет правила игры, — выговорила она тихо и упрямо.
За дверью прозвенел звонок — совершенно бессмысленный, но трескучий и повелительный.
— И что за правила вы предложите взамен? — из-за того, что в монотонном голосе не разобрать было сарказма, Сашка не знала, издевается он либо честно спрашивает.
— Я… создам такую систему, — она не собиралась сдаваться, — в которой не будет выбора между большим и меньшим злом.
— Нет выбора, — повторил он с сомнением, будто пробуя на вкус подозрительную стряпню. — Вы создадите жестко регламентированный, детерминированный мир? Вне свободы?
Он посмотрел ей в глаза, Сашка испугалась, что снова провалится в пространство за его зрачками. Невежливо отвернулась. За окном теперь светило солнце, и подтаивал снег у древесных стволов.
— Вы никогда не сможете меня понять, — она содрогнулась от собственной дерзости. — Потому что вы не Пароль.
— Не обманывайте себя, — его голос изменил тембр, сделавшись таким человеческим, что Сашку пробрал озноб. — Как думаете, сколько Паролей смогли в конце концов прозвучать? Сколько новых реальностей, принципиально иных, они создали? И где же мир без страха и без смерти, который вы себе рисуете, как детсадовец рисует домик, солнышко, елочку?
Тишина в аудитории сделалась, как в упражнениях Стерха, осязаемой, плотной, будто масло.
— Вы знаете ответ, — сказал Физрук неожиданно мягко. — Все в этом Институте, кто вас учит, мотивирует, занимается дополнительно, вкладывает в голову уверенность, что вам непременно надо реализоваться, — ваши злейшие враги, Саша.
— А вы, значит, друг? — она вернулась взглядом, будто привязанная, к исписанному зеленому фломастеру.
— Понимаю сарказм, — он улыбнулся, и это походило на улыбку посмертной маски. — Я хочу защитить от вас Великую Речь, которую вы когда-то видели, пусть обрывочно и мельком. Вы не цените ее, потому что вы человек — больше того, сейчас вы гораздо ближе к людям, чем были на третьем курсе. Прозвучав, вы обнаружите себя в пустоте, на руинах всех гармоний и смыслов, и, что самое интересное, вы будете способны это осознать. Желаете себе такой участи?
Сашка вспомнила «вероятное будущее», вычитанное в текстовом модуле, и опять содрогнулась.
— Я рассчитывал, что вопрос решится между вами и вашим куратором, я с чистым сердцем выпишу вам три двойки подряд, и пусть он сам разбирается. Но вы постоянно ломаете чужие планы, — он сделал паузу. — На уроках я давал вам задания «со звездочками», усложненные. Это тоже учебный процесс. Хотя и несколько экстремальный.
— Ничего себе, — пробормотала Сашка.
— Да, мы тут не фиалки нюхаем, — сказал он бесстрастно, и шуточка из репертуара Дим Димыча, произнесенная нечеловечески-отстраненным существом, прозвучала зловеще. — Я не убиваю студентов во время занятий. Но я могу стереть любое Слово, прозвучавшее либо нет, и периодически этим занимаюсь. Я чищу Речь от неудачных конструкций, от устаревших лексических единиц… от избыточных фрагментов информации.
— То есть это вы — убийца реальности, — прошептала Сашка. — А вовсе не я.
— Метафоры, — проговорил он с тенью ухмылки, — мое слабое место. Метафоры меня развлекают, но признаю — порой они размывают смысл… Нет, я не убийца. А вы, в потенциале, — да.
— Поэтому вы пытались меня уничтожить, — сказала Сашка.
— Я никогда не «пытаюсь», — он поморщился, будто она сказала пошлость. — Но мне всякий раз удивительно видеть, до чего же вы глупый ребенок…
Сашка встала, покачнув легкий ученический стол, и ей показалось, что пол под ногами тоже качается. Он ухмыльнулся как ни в чем не бывало, аккуратно закрыл ручку колпачком, убрал в нагрудный карман:
— Вы никогда не выйдете из-под его власти. Можете звучать до бесконечности, как часы с ошалевшей кукушкой. Вы будете вечно воспроизводить его… то есть идею, которую он воплощает. В конце концов останетесь только вы и он, вне материи, формы, массы, плотности, температуры и прочих погремушек. И это будет ваш свободный выбор, — его размеренный голос наполнился сарказмом. — Ведь Пароль и свобода неразделимы… Счастливых каникул, Самохина.
Костя догнал в холле, подскочил, хотел обнять — но в последний момент отступил, спрятал руки за спину.
— Поздравляю…
— Спасибо, — сказала Сашка и несколько раз кашлянула, прочищая горло. — Прости, я вела себя с тобой по-свински.
— Да все понятно, — он топтался на месте, пытаясь сообразить, можно ли обнять ее по-дружески, или лучше не пробовать. — Скажи, а что…
Он оборвал себя. О таком не принято было спрашивать напрямую. Хотя, конечно, когда у Кости на первом курсе после проваленного зачета умерла бабушка — все сразу узнали.
— Ничего, — сказала Сашка и тут же поправилась: — Ничего страшного. У меня же нет…
Она чуть не сказала — «У меня же нет щенка», но, к счастью, успела прикусить язык. С ужасом подумала о себе: я что, настолько дрянь, что мне на ум приходят такие шутки?!
— У меня нет иллюзий насчет Фарита, — проговорила медленно. — Если я еще раз где-то проколюсь — он всыплет мне по полной программе.
— И с твоим… пилотом все нормально? — спросил Костя и торопливо добавил: — Я надеюсь.
— Меньше слушай, что болтает Лиза, — сказала Сашка и поспешила сменить тему: — А Физрук, что ли, разрешил уже со мной водиться?
— Плевать на его запреты, — Костя сжал зубы, поиграл желваками и добавил тоном ниже: — Разрешил. Разослал всем сообщения, что бойкот был временной дисциплинарной мерой…
— Скотина, — Сашку передернуло. — Влепил мне четверку.
— А тебе хотелось пять?! — Костя глянул со смесью удивления и священного страха. — Слушай, Самохина… А давай… отметим, — поймал ее взгляд и быстро поправился: — Я имею в виду, на курсе. С ребятами. Все переживали за тебя. Честно-честно.
— Извини, нет времени, — сказала Сашка. — Всем привет. Передай, что я оценила, благодарна, признательна… честно-честно.
Она впервые за целый семестр спустилась в эту часть здания — административный этаж в подвальном помещении, ниже столовой. Длинный коридор, ряд дверей — на Сашкиной памяти они были обиты коричневым дерматином, а теперь, обновленные, — черным. Табличек на дверях больше не было, Сашка в нерешительности остановилась: она бывала в кабинете у Стерха несколько раз… очень давно. В прежней жизни. Эта дверь или другая?
Она стукнула в дерматин — бесполезно, беззвучно. Осмелилась просунуть голову в приоткрытую створку. Внутри, в приемной, почти ничего не изменилось, только вместо печатной машинки перед секретаршей стоял ноутбук, а сама она не вязала, а пялилась в телефон.
— Простите, — сказала Сашка. — А Николай Валерьевич…
— Николай Валерьевич, — проговорила секретарша невозмутимо, будто того и дожидалась, — к вам Самохина с четвертого курса…
Открылась дверь в глубине приемной.
— Я на минуту, Николай Валерьевич, я не стану вас задерживать… Я только хотела предупредить, что с этого дня я не подчиняюсь учебным правилам. Пропускаю занятия. Уезжаю и возвращаюсь, когда вздумается. Не живу в общежитии… Не принимайте на свой счет, пожалуйста. Я вас очень ценю как педагога.
— Вы хотите доказать себе, что больше ничего не боитесь, — Стерх привычным движением сплел тонкие пальцы перед грудью. — Это восстание трехлетки, Саша. Когда ребенок впервые сознает себя отдельной от взрослых личностью. Мои слова обидны, но кто-то должен их вам сказать.
— Спасибо, что вы обо мне заботитесь, — проговорила Сашка так вежливо, что почти по-хамски.
— Какую оценку поставил вам Дмитрий Дмитриевич? — Стерх держался сейчас с преувеличенной кротостью, как будто перед ним сидела в самом деле трехлетка.
— Четверку, — Сашка ухмыльнулась. — Четверок по специальности у меня еще не было. Вот по правоведению на втором курсе — была…
— Пока вы верите в ваше всемогущество, — мягко и безнадежно заговорил Стерх, — вы в опасности. И все, кто рядом, в большой опасности. И я не знаю, как до вас достучаться, как объяснить… как спасти вас, в конце концов.
— Меня нельзя спасти, — Сашка весело оскалилась. — Я не котенок в луже. Я отказываюсь бояться. И у меня есть для этого основания.
— Может быть, — грустно сказал Стерх. — Знайте, Саша, что я вас тоже очень ценю как студентку. Не забывайте, чему я вас учил.
Что-то в его голосе заставило ее насторожиться, но, охваченная эйфорией и здоровой яростью, она не придала этому значения.
— …Я думал, вы пошутили, — признался Антон Павлович.