Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 27)

Файл, полученный от неизвестного пользователя три месяца назад, содержал сто заданий, выстроенных от простого к сложному. Это были тяжелые, но вменяемые задания, в них имелась система — как в упражнениях Портнова на первом курсе. Они заставляли трудиться — но не рвали на части и не растворяли в кислоте, как те схемы, которые Физрук воспроизводил на доске в их последнюю памятную встречу.

Весь институт знал, что она прогуливает аналитическую специальность. Сашка ловила взгляды, которыми ее однокурсники обменивались в ее присутствии — напоказ. «Ты сдалась?» — молча спрашивали они. «Ты, Самохина, все бросила и сдалась?!» Лиза хмурилась, все чаще срывая зло на однокурсницах. Костя не находил себе места; Сашка хотела подойти к нему и попросить прощения, и кое-как успокоить — но всякий раз наступала на горло собственным желаниям, боясь навлечь на Костю гнев Физрука. Однажды, не выдержав, она купила в киоске открытку с умилительным зайцем и оставила у Кости под дверью.

Он так обрадовался ее вниманию, что не смог этого скрыть. Сашка с ужасом осознала, что Костя простит ей все, вообще все: оскорбление, пренебрежение, равнодушие. И это пугало, а вовсе не радовало.

Она пунктуально ходила к Стерху на занятия, никогда не опаздывая ни на секунду. Тот держался сдержанно и вполне официально. Он не комментировал ее пропуски в классе Физрука, а Сашка никогда не признавалась вслух, что оценила присланный файл и научилась с ним работать. Чем грозило Стерху его самоуправство, как мог отомстить Физрук, если бы узнал о тайном поступке коллеги-педагога, — Сашка боялась представить.

Каждое утро она открывала новый учебный аудиоролик, рутинное задание от Стерха. Надевала наушники, задерживала дыхание, слушала тишину. Впускала в себя чужое молчание и усилием воли перерабатывала: из тишины заснеженного кладбища выплавляла беззвучие заброшенной космической станции, тишину людной площади за мгновение до казни, тишину разрушенных слуховых нервов. Вывернув молчание наизнанку, мысленно выражала через все, что тишиной не является: дыхание спящего ребенка. Шелест змеиной чешуи на песке. Звук перевернутой страницы. Свист воздуха, выходящего из пробоины. Чем дальше она перебирала смыслы, тем прозрачнее они становились, и Сашка не могла подобрать для них человеческих определений, а просто существовала в чужом молчании, позволяя ему пронизывать себя насквозь.

И когда тишина полностью растворяла ее в себе, Сашка, не снимая наушников, подходила к белой доске и брала в руки фломастер.

Первое движение — черта, горизонт, шампур, на который потом нанижутся вероятности; шампур. Запах маринованного мяса. Лето, детство, пикник, берег речки, огоньки костра на песке; в разгар веселья раздался панический крик: утонул мальчишка. Незнакомый. Лет девяти. Его родителей не было на берегу, а брат-подросток метался по колено в воде, пока чужие взрослые не вытащили на отмель тело; больше всего это походило на обрывочное воспоминание, хотя Сашка была уверена, что ничего подобного помнить не может.

Она стирала схему и воспроизводила снова: короткое временное кольцо, помещенное на белую доску, как на прозекторский стол. Мальчик уходит под воду — распад; поменять знаки в конструкции, поменять вектор времени. Отступить на два такта. Мальчик захлебывается… Отступить еще на три такта: мальчик взмахивает руками, бьет по воде, на поверхности бликует солнце, отблески складываются в сетку…

…И распадаются линиями, нарисованными фломастером на доске. Сашке всякий раз казалось, что еще чуть-чуть, и она вывернет эту схему наизнанку, и мальчик выживет. Но как ускользает резиновый мяч из-под руки на воде — так единственно возможный вариант, лишенный страха и смерти, никак не желал складываться. Сашка утешала себя тем, что «на тройбан на зачете этого хватит».

Под номером двадцать обнаружилось задание, которое Физрук когда-то давал Сашке в аудитории: женщина с коляской идет через двор, с крыши срывается глыба льда. Теперь, натренировавшись, Сашка могла изучить схему внимательнее: лед накрывал либо женщину, либо коляску, либо их вместе, но ни женщина не была конкретным человеком, ни ребенок. Условные фигуры, на место которых могли быть помещены любая мать и любое дитя. И опять: Сашка чуяла, что вариант без смерти существует, но не могла его воспроизвести и, сцепив зубы, заставила себя перейти к схеме двадцать один.

Упражнения пожирали ее силы без остатка, и это было замечательно: под конец учебного дня Сашка всякий раз чувствовала себя раздавленной и не могла больше думать ни о доме, пахнущем сердечными каплями, ни о часах с большим маятником, ни о пепле на широком белом подоконнике: «Ты свободен. Не люби». Тогда она ложилась в постель и сразу засыпала, чтобы подняться в шесть, выйти на пробежку, съесть свой завтрак в столовой и ровно в восемь получить от Стерха новый аудиоролик.

И вот шестнадцатого декабря Сашка сидела в четырнадцатой аудитории, и в зачетке ее стояла первая пятерка в этом семестре.

— Я справлюсь, Николай Валерьевич, — сказала Сашка, прерывая долгую тишину. — Я сдам зачет Дмитрию Дмитриевичу.

Стерх покачал головой, он был озабочен и не разделял ее оптимизма.

— Можно, я дам вам совет?

— Конечно, — сказала она и быстро добавила, спохватившись: — Спасибо…

— Вам нужен этот человек… пилот, — тихо проговорил Стерх. — Вам необходим сложный… сильный эмоциональный комплекс. Топливо. Энергия. Информация. И страх потери тоже! Хотя не только страх и не столько он…

— Этот человек, — сказала Сашка и сама поразилась, как изменился ее голос, — не топливо.

Стерх сжал зубы, под кожей прокатились желваки.

— Вы неправильно меня понимаете. Я не предлагаю вам немедленно… бросаться к нему в объятия. Но для того, чтобы сдать зачет Дмитрию Дмитриевичу…

— Я вам очень благодарна за поддержку и помощь, — быстро сказала Сашка таким тоном, каким обычно предлагают заткнуться.

— Он грамматически связан с вами, — Стерх повысил голос. — Он привязан к вам. Если вы провалите зачет…

— Я сдам, — сказала Сашка.

Все эти месяцы, погрузившись в учебу, она гнала от себя воспоминание о последнем занятии с Физруком и о схеме, разлагающей сознание. Девятнадцатого декабря, когда до зачета остались сутки, память вернулась в полной мере, и Сашку охватила паника.

Три месяца подряд она ненавидела воскресенья. В эти дни устраивала самые ранние, самые долгие пробежки, а потом заваливала себя тяжелой и неприятной работой, лишь бы не думать о самолетах и аэропортах. Но девятнадцатого декабря, ни разу не сомкнув глаз, Сашка вышла из общаги в темноту зимнего утра.

Шел снег. Каждый фонарь окружен был желтым кругом, как артист на темной сцене. На фасадах кое-где мерцали разноцветные новогодние огоньки. Когда Сашка добралась до аэропорта, начался очень медленный неохотный рассвет.

Нет, она не собиралась встречаться с Ярославом. С тех пор как она дала ему свободу, он ни разу не попытался найти ее — что совершенно естественно; он сделал свой выбор. Сашка ненавидела себя за жалкую надежду, которая иногда просыпалась в ней, особенно по воскресеньям.

Сегодня, накануне экзамена, она хотела увидеть его — издали. Может быть, завтра, когда она впервые за долгое время войдет в аудиторию номер один, это воспоминание поддержит ее. «Топливо. Энергия. Информация. И страх потери тоже…»

Ровно по расписанию из-под низких облаков в конце посадочной полосы вынырнул самолет. Уселся довольно-таки неуклюже, подпрыгнув при касании. Сашка неприятно поразилась: она привыкла считать Ярослава мастером своего дела, лучшим пилотом в мире.

Напяливая шапки на ходу, кутаясь в шарфы, выдыхая облачка пара, на трап вышли пассажиры и потрусили к зданию аэровокзала. Спустились по ступенькам стюардессы. Вышел второй пилот, знакомый Сашке, похожий на Пушкина…

Вышел пожилой человек в черном пальто поверх летной формы. Неторопливо, будто спешить ему было некуда, зашагал по расчищенному от снега мокрому асфальту. Сашка недоуменно перевела взгляд на дверь самолета; по трапу взбежали девушки в желтых светоотражающих жилетах поверх теплых курток, со щетками и пластиковыми пакетами. Дверь закрылась.

Самолет, как королева на примерке, был облеплен наземными слугами — цистерна, грузовая платформа, ассенизатор; грузчики перебрасывали чемоданы, рабочий заземлял борт перед заправкой. Пассажиры покидали аэровокзал. Сашка сидела перед окном, пытаясь понять, что случилось.

Мимо прошли, болтая, стюардессы. Обгоняя их, с телефоном возле уха, пробежал второй пилот. Пожилой человек в пальто не стал выходить, а направился в глубь здания, на территорию, куда посторонним был вход запрещен.

Сашка опомнилась. Уже снаружи, дыша паром, догнала стюардесс:

— Простите. А где Григорьев?

— Он больше не работает на рейсе, — сказала младшая стюардесса, пока старшая раздумывала, стоит ли разговаривать с посторонними.

— А… почему? Что случилось?!

— Он перед нами не отчитывается, — стюардесса пожала плечами. — Может, на повышение пошел. А может, списали…

Коллега посмотрела на нее с явным неодобрением, косо глянула на Сашку и, не задерживаясь больше, пошла к автомобильной стоянке.

Дверь открылась, когда Сашка потеряла уже надежду. Скрипнуло крыльцо.

— Кто там?

Сашка вздрогнула: голос вовсе не был старческим. Очень похож на голос его сына, только, пожалуй, глубже.