Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 24)

Она в последний раз посмотрела на замершую у дороги фуру и зашагала к автозаправке. Магазинная бирка, вымокшая и высохшая, болталась на подоле куртки и билась о колено.

Во дворе, знакомом ей с рождения, ничего не изменилось. Деревья стали выше, фасады тусклее, скамейка у подъезда темнела влагой после ночного дождя, совсем как в тот раз, когда Сашка беседовала здесь с Фаритом Коженниковым. Окно кухни было прежним, и балкон был прежним, и Сашка шла к подъезду по той же дорожке, по которой миллион раз возвращалась из школы.

С момента, когда Физрук выпустил ее из временного кольца, прошло двадцать часов. Или двадцать лет, или двести. Сашка замедлила шаг, пытаясь понять, зачем она здесь, что привело ее сюда — или притащило. Она должна помочь себе? Либо — помочь кому?

Прямо за спиной у нее, на дорожке, затормозила машина — суетливо, нехорошо, с повизгиванием. Послышались голоса — мужской и девичий, надрывно, неразборчиво, за закрытой дверью. Не оборачиваясь, Сашка ниже накинула капюшон и села на мокрую скамейку.

— …Ты ведешь себя, как! — дверца распахнулась, мужской голос зазвучал на весь двор. — А должна бы! Почему я за тобой… Тебе уже тринадцать лет! Ты что, не понимаешь?! Бабушка…

— …Потому что ты во всем виноват! Ты виноват, что мама погибла! Так и знай — это из-за тебя!

Из машины выскочила девочка в темно-красной куртке и метнулась к подъезду. Сашка успела увидеть ее на бегу и даже разглядеть подробно. Ничего общего с юной Сашкой: серые глаза, светлые ресницы, тонкие упрямые губы и расцарапанный прыщик на подбородке. Сколько ей лет, тринадцать? Бедный ребенок…

Да, девочка была похожа на Конева. Но и на кого-то еще; на Сашкину маму на старых фотографиях? Сашка почувствовала странное внутреннее неудобство — как если бы девочка была ее собственным зыбким отражением. Чужая? Своя?

Девочка вбежала в подъезд, и хлопнула дверь, как нож гильотины. Сашка ждала, что Конев отправится следом, но минуты шли, и ничего не происходило.

Сашка перевела взгляд на машину; «Фольксваген» из новых моделей, Сашка раньше таких не видела. Выглядит дорого, даже роскошно. О Коневе, впрочем, с детства было ясно, что парень идет к успеху…

Теперь он сидел, положив руки на руль, глядя перед собой и явно ничего не видя. Спортивный, моложавый, широкоплечий. Не спал несколько суток, возможно, пил. Давно не брился — щетина на красивом волевом подбородке. А ведь в юности так гордился курчавой светлой бородой…

Он вздрогнул, будто его позвали, выпрямился и поймал Сашкин взгляд в зеркале. Воспаленные глаза округлились; Сашка с опозданием поняла, что потеряла бдительность и подошла к машине почти вплотную. И Конев с первого же взгляда узнал ее. И понятно, что он подумал; Сашка в ужасе представила, что сейчас он скажет — «Я хочу, чтобы это был сон», но он молчал, онемев.

— Фигня вопрос, — пробормотала Сашка примирительно. — Опусти стекло!

Он не мог не подчиниться. Сашка подошла еще ближе, протянула руку и положила Коневу на плечо, почувствовала сведенные судорогой мышцы под черной траурной рубашкой. Присвоила его, осторожно развернула его личность во времени — будто книжку-гармошку.

…Александра Самохина относилась к этому человеку не вполне справедливо. Конев не был ни никчемным, ни пустым, ни даже мстительным. И он любил жену, и было время, когда любил взахлеб, и, пожалуй, мог сделать ее счастливой… Если бы Александра сумела разглядеть в нем то, что видит сейчас Сашка. Но шанс был упущен, ошибка совершена; теперь его переполняло настоящее горе и неподдельное чувство вины, и слова дочери не просто задели его — убили.

Время идет, напомнила себе Сашка. Она стоит рядом с чужой машиной, присвоив другого человека — с потрохами, и этот человек пребывает в шоке.

— Спокойно, — прошептала она одними губами. — Не дергайся, Конь. Я сейчас закончу.

Она вытащила из него чувство вины, нездоровое и токсичное, и подсветлила горе, как подсветляют чай молоком. Из всех граней его личности выбрала самые удачные, цельные и достойные и поставила в центр композиции. Удалила память о последних минутах — с момента, когда он увидел Сашку. Потом выпустила его плечо, повернулась и пошла прочь, и остановилась только за стеной разросшихся кустов — желтеющих, но еще плотных.

Хлопнула дверца машины. Сквозь густые листья Сашка смотрела, как он шагает к подъезду — торопливо, но твердо.

Вот закрывается дверь лифта, вот она открывается снова. Стоя у живой изгороди на краю двора, Сашка одновременно видела, как Конев приближается к знакомой двери, как собирается нажать на кнопку звонка, но вместо этого вынимает ключ из кармана. Конечно, ведь у него есть ключ…

Сашка увидела, как Конев вошел в прихожую. Как мама появилась в дверях комнаты — постаревшая, измученная, но живая. Конев заговорил с ней — теми самыми словами, которые должны были сейчас прозвучать, с той интонацией, что была необходима, и выражение глаз Сашкиной мамы начало потихоньку меняться, а потом приоткрылась дверь соседней комнаты, в проеме показалось бледное лицо девочки-подростка.

Сашка на расстоянии дотронулась до девчонки, едва-едва, считывая самые важные, самые болезненные сигналы. Травма и горе — это понятно, но и что-то еще. Одиночество. Конфликт с отцом, недоразумения в школе, обида, заброшенность. Сашка в своем детстве, даже в самые трудные годы, такого не переживала.

«Ты не сирота, — яростно подумала Сашка. — За тебя есть кому заступиться. Пусть я с тобой не знакома, но я твоя мать — по составу хромосом хотя бы. Ни отец, ни бабушка не дадут тебя в обиду, но знай, что у тебя есть я, и ты можешь на меня положиться».

Девочка приняла Сашкину мысль, как зеркало принимает луч света — не истолковывая, просто отражая. Ее взгляд изменился. Она шагнула вперед и обняла отца за шею, и так, обнимая, заплакала, и по лицу своей мамы Сашка поняла, что свидетелем подобных сцен та не была давным-давно.

Конев несколько секунд стоял столбом, прежде чем решился обнять дочь в ответ. Руки дрожали.

«Они выживут, — потрясенно подумала Сашка. — Они станут держаться друг друга, утешать друг друга и даже, возможно, будут счастливы. Это сделала я… Все, что могу для них сделать, но ведь не мало, совсем не мало же?! Я для этого и явилась — помочь, поддержать — и отпустить…»

«…И кое-что еще, — подумала она, чувствуя, как подступает эйфория. — Время исправлять ошибки».

Всю ночь она бродила по улицам, зажигая перегоревшие лампочки, осушая лужи, исправляя небрежности и огрехи уличных граффити. Потом ей попался бездомный котенок, забившийся под припаркованную машину. Сашка прислонилась спиной к древесному стволу, глубоко вдохнула, присвоила себе улицу, дворы, дома по обе стороны и перебирала их, как четки, пока не осветилось окно на втором этаже. Вышла женщина в ботинках на босу ногу, в куртке поверх халата, растерянная, но целеустремленная. Прошла мимо Сашки, не замечая ее, на ходу вынимая из кармана телефон. Луч фонарика пошарил под машиной. Женщина с кем-то заговорила; Сашка опустила веки и увидела, как горят в свете фонаря два круглых зеленых глаза и как незнакомка, сменив человеческий голос на ласковое воркование, протягивает руку…

Осознание всесильности, впервые пережитое во дворе ее детства, теперь поднялось, захлестнуло Сашку и подвесило в центре мира, где нет силы тяжести. Женщина уносила за пазухой котенка и прямо сейчас меняла его судьбу, а Сашка смотрела вслед и ни о чем не думала, ничего не чувствовала: для ее состояния в человеческом языке не было слов. Но мир, погрязший в страхе, напуганный мир с мокрыми полосатыми лапами, ей предстояло вытащить из лужи и навсегда изменить.

— Николай Валерьевич, простите, пожалуйста, я прогуливаю.

В современном мире непросто найти телефон-автомат, особенно если он очень срочно нужен.

— Я заметил, — отозвался Стерх в трубке.

Голос его не предвещал ничего хорошего.

— Пожалуйста, скажите… Этот дальнобойщик, водитель… которого я… он выжил?

Он очень долго молчал. Сашку заново начало трясти.

— Да, — отозвался он наконец.

— Спасибо… Понимаете, я… наверное, я опять расту как понятие. Я знаю, что должна быть на занятиях, но мне надо сделать кое-какую… работу над ошибками.

— Вы все еще студентка, — его голос иссушился, будто колодец в пустыне. — А сессию нельзя отменить.

— Я… все отработаю, что пропустила, — пролепетала Сашка. — Честное слово. Вы же меня знаете…

— Знаю, — сказал он медленно. — Саша, осторожнее. Пожалуйста.

— Николай Валерьевич, — сказала Сашка, — тот мир, который изменится… обновится… Он будет лучше. Поверьте мне!

— Это не вопрос веры, — сказал он глухо. — Есть ошибки, которые нельзя исправить, но можно извлечь урок… Возвращайтесь.

Два часа пути на электричке напомнили ей детство, хотя вагон был современный, не такой, как Сашка помнила из загородных поездок с мамой. Стоял очень яркий солнечный день, по обе стороны тянулся осенний лес, и каждая мелочь, попадавшаяся на глаза, казалась добрым знаком — яркие, будто игрушечные машины в очереди у железнодорожного переезда. Цапля на мокром лугу, далеко, живописно. Дети на велосипедах. След от самолета в голубом фарфоровом небе.

Она ехала возвращать двум хорошим людям их любовь — пусть спустя годы. Валентин и Сашкина мама созданы друг для друга, и то, что они оба до сих пор одиноки, только подтверждает их право на счастье. Валентин, конечно, тоже постарел, он почти не общается со взрослыми сыновьями, возможно, в депрессии или пьет. Пусть его придется вытаскивать из нищеты. Возвращать веру в себя. Но стоит этим двоим встретиться один раз, как будущее счастье станет необратимым…