Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 16)
Сашка открыла глаза. Она сидела в своей комнате в общаге, планшет валялся на полу, но футляр и защитное стекло сохранили его в целости.
Стержень ручки сточился, как карандашный грифель. Тетрадь «работы над ошибками» была исписана до последнего листа, убористо и плотно, рыжим и красным цветом. Нагромождение символов, абракадабра — как если бы Сашка воспроизводила от руки текстовой модуль.
«Ты Пароль — ключевое слово, открывающее новую информационную структуру. Макроструктуру. Понимаешь, что это значит?»
Там, на экзамене, они пытались остановить ее. Она вырвалась из-под чужой власти, чтобы прозвучать и открыть новый мир без страха…
…И ошиблась. Она стала Паролем «Не бойся», но формулировка через отрицание приводит к искажению смысла.
Свойство самолетов — падать.
Она успела перечитать тетрадку дважды или трижды, начиная от самых первых записей:
Дальше шли повторяющиеся слова, бессвязные жалобы и, наконец, длинный фрагмент текстового модуля, выписанный от руки. Читая его в первый раз, Сашка ослепла на несколько минут, но, когда туман перед глазами разошелся, возобновила попытки. Из гремящей абракадабры явился текст, не очень ясный, но вполне подвластный осмыслению: «Ты Пароль — ключевое слово…»
Стук в дверь заставил ее вздрогнуть.
— Я сплю, — сказала она и поразилась, каким чужим сделался голос.
— Врать не надо, — вполголоса отозвались за дверью.
Сашка непроизвольно отшатнулась, оттолкнулась ногами от пола, и кресло отъехало в сторону, почти к самой балконной двери…
Замок открылся без ее участия. Фарит Коженников вошел и аккуратно прикрыл за собой дверь.
— Это был другой рейс, ясно тебе?
— Это были все рейсы, — сказала Сашка, преодолевая головокружение. — Все рейсы на свете. Свойство самолетов — падать.
— Прекрати истерику, Самохина, — сказал он очень тихо.
Сашка услышала, как льется вода в ванной; потом ей в скрюченные пальцы вложили холодный стеклянный стакан:
— Ну кто же виноват, что ты не можешь работать без пинков. Зато если тебя пнуть — ты летишь, как та собачка из анекдота. Низенько-низенько…
Сашка напилась, проливая воду на новую футболку. Фарит оглядел комнату, снял со спинки стула Сашкину куртку, переместил на вешалку. Уселся на стул верхом.
— Учись применять обсценную лексику. Не зацикливайся на эвфемизмах… Твой пилот цел, он нужен мне живым. И тебе очень нужен.
— Другой рейс, — повторила она, будто старый магнитофон. — Но… я же все испортила, все провалила. Я не справилась.
— Напомни, сколько небитых дают за одного битого?
Сашка молчала.
— Умница, — сказал он удовлетворенно. — Ты вспомнила экзамен, ты вычленила ошибку, ты наконец осознала и приняла главное экзаменационное требование…
Сашка подумала несколько секунд. Потом резко вздернула к плечу рукав тонкого свитера. На предплечье, покрытом гусиной кожей, не было ни единой отметины — кроме синей вены и знакомой родинки.
— Нет знака, — Фарит кивнул, — потому что свобода — неотчуждаемое свойство Пароля. Но если выразить свободу через что-то другое — Пароль ловится на удочку. Твоя свобода при тебе, но она выражена через несвободу. Судьба, рок, предопределение, необходимость, принуждение, закон… и любовь, разумеется.
— Моя свобода, — эхом повторила Сашка.
— Да, да. Третье задание на экзамене — момент, когда студент добровольно передает свободу, жертвует собственной волей в обмен на новый статус.
— Добровольно?! — Сашка оскалилась.
— Совершенно добровольно, — он кивнул. — Студент отдает свободу с облегчением, с радостью, он счастлив, что приходится жертвовать такой малостью, взамен получая душевный покой. Когда твои преподаватели увидели, что ты не только не намерена сдаваться, а вообще не понимаешь сути задания…
Он рассмеялся, будто вспомнив очень удачный анекдот.
— Я Пароль, — сказала Сашка.
— Совершенно верно, — в его очках отражался свет настольной лампы. — Пароль не жертвует свободой, а значит, по определению валит третье задание. Это работает, как предохранитель. Их отсекают на экзамене и не дают закончить обучение.
— «…не тыкать зажигалкой в ядерную бомбу»… — Сашка посмотрела на свою правую ладонь.
Там, где пальцы касались шариковой ручки, остались следы ожогов.
— Но это моя бомба, — сказал он весело. — Пароль опасен для текущей реальности, но мы-то в мире Идей, Саша. Я не жалею, что связался с тобой.
— Зачем?! — спросила Сашка сквозь зубы. — Зачем вам это надо?!
— Можно на «ты», — кротко сказал Коженников. — Ты уже достаточно взрослая.
— Я не хочу, — она сжала обожженные пальцы в кулак.
— Между мной и тобой гораздо больше общего, чем между любым из нас — и теми, кого ты привыкла считать людьми, — он снял очки и стал их разглядывать, держа за тонкую черную дужку. — Когда Стерх говорит «мы, бывшие люди», тебе кажется, что вы в одной лодке… или в команде по одну сторону волейбольной сетки. Когда однокурсники сбрасываются, собирают тебе «подъемные», тебе кажется, что ты среди своих. Но, Саша, даже Стерх не до конца понимает, что ты такое.
— Я тоже не понимаю, — она посмотрела в его карие, спокойные, вполне человеческие глаза. — Вернее, я… не хочу понимать.
— Тебе пока не надо, — он подмигнул. — Достаточно, что понимаю я…
Он легко поднялся, пошел к двери, на пороге обернулся:
— Я тобой доволен, но послаблений не будет. С этого момента занимайся, пожалуйста, аналитической специальностью серьезно, вдумчиво, а не поверхностно, как раньше.
— Я… — Сашка захлебнулась от обиды.
— Ты, — он поднял руку, будто останавливая такси. — Найди способ успевать в классе Дмитрия Дмитриевича, иначе будет плохо. И не бросай пилота, он страдает.
Поймав ее взгляд, он хмыкнул и снова нацепил на нос темные очки.
— Люби, для тебя это очень важно. Люби — я имею в виду по-взрослому, а не сиди в аэропорту и встречай рейсы. И помни, что свойство самолетов — падать.
Утром вместо задания от Стерха она получила короткое сообщение:
Внизу в спортзале гремело железо, по коридору растекался запах кофе, но здание общежития все равно казалось пустым и даже пустынным. Сашка вышла во двор, так никого и не встретив. День обещал быть солнечным и не по-осеннему теплым; через переулок Сашка выбралась на улицу Сакко и Ванцетти.
Она подсознательно оттягивала момент встречи со Стерхом. Ей ни с кем не хотелось сейчас разговаривать. Новая реальность, открывшаяся этой ночью, была непропорционально огромной — и Сашка радовалась теперь, что может спрятаться в себя-человека, в пять органов чувств, в голод и жажду, в отрицание, гнев и торг. И всякий раз, когда подкатит ужас от осознания, — напоминать себе, что Ярослав жив. И это важнее. Ярослав жив, и тот факт, что Сашка, оказывается, Пароль, — бледнеет перед этой новостью.
Влажно блестели черепичные крыши, и над ними кружились галки. Булыжная мостовая казалась не просто старой — древней. Сашка постояла минуту, выдыхая в воздух облачко пара, по каменным ступеням поднялась в Институт и в холле, под сенью статуи всадника, увидела пятикурсников.
Они двигались группой, синхронно, как если бы каждый был тенью другого. Сашка остановилась у входа. Не обращая на нее внимания, пятикурсники в ногу прошли к доске с расписанием, остановились перед электронным табло, одинаковым жестом подняли головы — в этот момент Сашке показалось, что их шесть, хотя секунду назад она была уверена, что видит пять человек, двух девушек и трех молодых мужчин. И вот их уже семь, а через мгновение — снова пять; как отражения в зеркале, они повернулись и двинулись в глубь холла, ко входу в актовый зал, то совпадая в пространстве, то вновь расходясь в стороны, но никогда не сбиваясь с шага. Сашка мигнула — пятикурсников не было, у постамента каменного всадника сидел Костя с планшетом в руках.
— Ты видел? — спросила его Сашка.
— У них там консультации по дипломам, в зале, — тихо отозвался Костя, не поднимая головы. — Зависимые слова выстраиваются в однородные цепочки, чтобы экономить энергию. Цепляются паровозом к имени предмета или глаголу…
— Мы тоже такими будем?
— Мы уже такие, — Костя все еще не смотрел на нее. — Кроме тебя, конечно. Ты у нас особенная…
— Ты на меня злишься? — спросила Сашка после паузы.
— Да, — сказал Костя. — Я за тебя боюсь, как дурак. Прошла любовь, увяли помидоры, а страх остался…
Он наконец-то оторвался от экрана и посмотрел на нее снизу вверх, и Сашка увидела, что глаза у него воспаленные и очень усталые.
— Я знаю, что он был в общаге. И к тебе заходил.
— Костя, — сказала она примирительно. — Мы с твоим отцом очень давно знакомы, не волнуйся за меня… Откуда ты знаешь, кстати, что он был в общаге?
— Он ко мне тоже заходил… У тебя новое платье?