Марина и – Vita Nostra. Работа над ошибками (страница 13)
Лиза тут же вытащила сигарету из кармана спортивных брюк и щелкнула зажигалкой.
— Третье задание на экзамене, — шепотом сказала Сашка. — Что у тебя было?
Лиза, зажав сигарету в губах, все так же держала перед лицом огонек зажигалки, длинный, светло-оранжевый, и смотрела в огонь остановившимся взглядом. Так продолжалось несколько секунд. Сашка испугалась, что Лиза сейчас швырнет ей в лицо эту зажигалку.
Наконец Лиза вздохнула и выдохнула, закурила, глубоко затянулась, убрала зажигалку в карман.
— Не собираюсь обсуждать детали, — сказала глубоким, спокойным, почти равнодушным голосом. — Но по сути — нас присвоили. Как мы присваиваем вещи или понятия…
Левой рукой, свободной от сигареты, она потянулась к телевизионной панели, и рука удлинилась, будто телескопическая антенна, вытянувшись метра на три. Коснувшись экрана, ладонь расплылась, растеклась тонкой пленкой, стали видны кости и сухожилия и сквозь них — диктор, читающий прогноз погоды. Секунда — диктор закашлялся, прижимая ладонь к горлу, не в силах сказать ни слова, глядя в камеру испуганными глазами. Лиза отняла руку от экрана. Заискрил провод за панелью. Экран погас.
— Как мы присваиваем вещи, понятия или людей, — повторила Лиза, разминая пальцы. — Но мы уже — после экзамена — части Речи. Ни один из нас не целое и никогда не будет целым, а только часть, фрагмент…
Сашка помахала рукой перед лицом, отгоняя дым, и отступила на несколько шагов. «Речь будет пользоваться вами», — сказал когда-то Олег Борисович Портнов…
Сашка встала на цыпочки перед телевизионной панелью и дотянулась до экрана. Присвоила пластиковую рамку, начиненную электроникой, но не ощутила внутри ничего, кроме микросхем, контактов и типовых плат.
— Молотком постучи, — насмешливо сказала Лиза за ее спиной. — Отличница.
— Теперь ты у нас лучшая на курсе? — Сашка потерла ладонь.
Кожа почесывалась, как после пары комариных укусов.
— «Пятерка» у Физрука, — самодовольно заметила Лиза, — это десятка у любого другого препода.
— Ты будешь очень полезной, хорошо образованной частью Речи, — сказала Сашка.
Она ждала ответной колкости, но Лиза молча затянулась, огонек сигареты уже почти касался ее пальцев.
— А что мне остается? — сказала после долгой паузы. — У нас не спрашивали, когда зачисляли в Институт. Не спрашивали, когда заставляли учиться. Знаешь, сколько раз мне снилось, как я убиваю… своего куратора?
Она снова затянулась, жадно, как приговоренный на эшафоте.
От сигаретного дыма сработала пожарная сигнализация.
Без пяти минут восемь белый конверт формата А4 лежал на столе, рядом со стопкой старых учебников, рядом с картонным стаканчиком из-под кофе. Он лежал и ждал своего часа: «Работа НО 2». Сашка отвела взгляд.
В трусах и майке выйдя на балкон, она вдохнула осенний воздух с остаточным шлейфом лета, увядающих школьных цветов; расходился реденький осенний туман. Сашка стояла, не чувствуя холода.
В упражнениях Лизы не было города с черепичными крышами. И в упражнениях Кости не было никакого города. Были другие образы, декорации, а какие — никто из однокурсников, пожалуй, не скажет. Как Сашка не хочет никому говорить о чудовище, живущем в башне…
Послышались шаги на балконе второго этажа. Внизу, прямо под Сашкой, облокотился о перила Андрей Коротков, закурил и только тогда посмотрел вверх. Чуть не выронил сигарету; Сашка помахала ему рукой. В конце концов, не голышом ведь она стоит, и отчего Андрей так удивляется при виде девушки в трусах? Он ведь не школьник?
Она вернулась в комнату, села к столу и сконцентрировала взгляд на трех красных точках в центре.
За окнами четырнадцатой аудитории светило солнце, и опадали желтые листья с лип. Умом Сашка понимала, что они желтые и что стены в аудитории светло-бежевые, волосы Стерха пепельные, а воротник его рубашки белый. Но все, что попадалось ей на глаза, наливалось оттенками красного: алый, рубиновый, киноварь, гранат. Цвет давил, хотелось зажмуриться, но под веками все было то же самое и хуже: красное небо. Красный флюгер. Острие из-под ключицы.
Перед Стерхом лежала Сашкина тетрадь с кривыми строчками, выписанными кровью:
Слова повторялись, наползая друг на друга, и казалось, что Сашка написала, пусть и неровным почерком, длинное подробное сочинение.
— Ваш планшет до сих пор в починке, — проговорил Стерх, не глядя на Сашку. — Следующее задание снова получите в конверте.
— Николай Валерьевич, это бесполезно, — она водила взглядом по комнате, пытаясь не концентрироваться ни на чем, так ей было немного легче. — Я отказываюсь.
— От чего? — спросил он тихо. — От кого и от чего вы отказываетесь? От себя, от предназначения, от будущего?!
Сашка с удивлением поняла, что Стерх в бешенстве и говорит так тихо только затем, чтобы не орать в голос.
— Вы отказываетесь бороться, отказываетесь что-то менять, есть, пить, спать, вставать по утрам из постели? Отказываетесь от работы над ошибками? И что, вы думаете, будет с вами дальше?!
— Да я бы сто раз уже согласилась! — вырвалось у Сашки. — Как согласились все мои однокурсники! Те из них, кто выжил… Но я не могу, понимаете? Я не могу принять, а он не может меня заставить. Это замкнутый круг.
— Он? — тихо переспросил Стерх.
— Я давно догадалась, чья проекция там сидит в башне, — отводя глаза, сказала Сашка. — Одна из бесконечного множества его проекций. Зачем он вернул меня в Институт, зачем он требует невозможного?!
— Вспомните, сколько раз вы отчаивались, — сказал он еще тише. — Вам казалось, что это невозможно. А потом вы находили путь.
— Здравствуйте, Самохина.
Сашка на секунду задержалась у входа — как если бы ноги не желали идти. Физрук окинул ее оценивающим взглядом:
— У вас усталый вид. А ведь семестр только начинается.
— Я отдохну на выходных, — сказала Сашка через силу.
— Как проходит работа над ошибками?
— Согласно… учебному плану, — ей показалось, что наспех застиранные пятна крови на штопаном свитере зудят, как обожженная крапивой кожа.
Он чуть улыбнулся. Прикрыл глаза — и моментально, полностью переродился, Сашка только теперь поняла до конца, что имел в виду Костя, когда говорил, что Физрук «доппельгангер» и «смешивает свои ипостаси». Перед ней стоял юный, легко краснеющий, красивый парень, чуть-чуть постарше своих студентов, а может быть, и ровесник.
— Вам удобно заниматься сидя или стоя?
— Смотря чем, — пробормотала Сашка, которую неприятно задела эта перемена. — Кое-чем заниматься удобнее лежа…
— А раньше вы мне не хамили, — заметил он с легким упреком. — Ладно, смотрите на доску. Я воспроизведу некую проекцию, а вы ее прочитаете в динамике. Поехали.
Он выбрал фломастер, на этот раз черный. Остановился напротив доски — его пиджак слегка топорщился на плечах, но не из-за крыльев, как у Стерха, а от массивных, как покрышки самосвала, налитых мышц. Покосился на Сашку, так и стоящую посреди аудитории. Провел первую линию, будто отчеркнув горизонт, и с бешеной скоростью стал выписывать знаки и символы.
…Это было похоже на бег в коридоре, полном зеркал, циркулярных пил и лезвий. Мелькание света и тени, фактур и смыслов. Быстрее. Еще быстрее. Будто лента тренажера под ногами набирает скорость самолета, и бегун сперва катится кубарем, а потом летит вверх тормашками…
Сашка начала падать, ее подхватили под мышки и усадили на стул; много раз Дим Димыч ловил ее, когда она падала с «козла» или гимнастических брусьев. Она помнила это прикосновение — всегда надежное, дружеское или братское, никогда не липкое, без намека на эротику. На секунду Сашке представилось, что она опять в спортзале, и сейчас начнется занятие секции по настольному теннису.
В последние три дня она много раз «уплывала», теряя сознание, но привыкнуть к такому невозможно. Теперь Сашка сидела, навалившись локтями на стол, зажмурившись, и слушала, как где-то во внешнем мире губка скользит по доске, и получается звук, похожий на пение сверчка. Физрук молча вытирал доску, и Сашка тоже молчала.
— У вас нет денег, чтобы купить новую одежду? — спросил он осторожно, и от удивления она открыла глаза; доска была чистой.
Дим Димыч, юный и заботливый, выражением лица походил на бенгальского тигренка.
— Деньги есть, — выдавила Сашка сухим горлом. — У меня нет времени ходить по магазинам.
— Можно заказать в сети, — сказал он, усаживаясь за преподавательский стол. — Научить, как делать заказы?
— Я не справляюсь, потому что провалила работу над ошибками? — Сашка посмотрела ему прямо в зрачки.
— Вы не справляетесь, потому что не справитесь, — сказал он с легким сожалением. — Занятие окончено. Дополнительных не будет.
Расписание занятий склеилось, как лента Мёбиуса, она же липучка для мух. Но в аудитории номер четырнадцать, перед Стерхом, можно было хотя бы дать волю чувствам.
— Он саботирует, — Сашка раскачивалась на стуле. — Он ничего не объясняет. Я пропустила целый семестр, не могу ничего понять, он же должен начинать с простого!
— Дмитрий Дмитриевич, — грустно сказал Стерх, — не может саботировать. Он функция. Точнее — система функций.
— Если его функция учить, почему он меня не учит?!
— Его функция — не учить… — Стерх осекся, будто пожалев о своих словах. Поглядел на Сашку — та напряженно ждала продолжения. — Такая грамматическая структура, как Дмитрий Дмитриевич, — сказал Стерх медленно, тщательно подбирая слова, — имеет запас предназначений и смыслов, который нам, бывшим людям, сложно представить.