Марина и – Темный мир. Равновесие (страница 35)
Я не знаю, день сейчас или ночь, зима или лето. Я не знаю, кто я. Я одна: все люди для меня одинаково чужие.
Я закрываю глаза и хочу проснуться, проснуться, это же страшный сон…
Вскакивая спросонья, я чуть не опрокинула тумбочку у кровати. Грохот получился такой, что даже в стену возмущенно постучали. Разумеется, Настя тоже проснулась и протерла глаза:
– Ты что, с дуба рухнула? В смысле, с кровати упала?
– Где-то так, – пролепетала я.
Сквозь задернутые шторы в комнату проникал свет уличного фонаря. Я принялась собирать упавшие с тумбочки вещи. Этот сон снился мне третий раз за ночь – но впервые так ярко и четко.
Вчера, уходя из офиса Доставки, я не боялась. Мама будет жить, а на другие мысли у меня просто не хватало сил.
Весь вечер я пыталась дозвониться Сэму. Его телефон не отвечал, и это к лучшему. Он не помнил, как мы целовались в подземелье и как он заступил мне дорогу к порталу и помог мне вместо отчаяния ощутить волю к борьбе. Он не помнил, как перелетел с причала на борт теплохода и в последний момент отбил у Германа мою маму. Он не помнил ничего, что я рассказала ему о портале, о Тенях и о службе Доставки. Вполне возможно, он и думать забыл обо мне…
Я легла спать и даже уснула, и во сне пришел страх. Даже не так – пришел Ужас. В тесной комнатке общежития я почувствовала себя, как приговоренный в камере накануне казни.
Захотелось убежать. Если я уеду далеко-далеко – разве Инструктор меня найдет?
За окном сработала сигнализация машины. Прокатил идиот на мотоцикле, оглушил ревом целый квартал. И снова тихо; за последние годы я привыкла называть тишиной весь этот шорох и далекий рокот моторов, дребезжание жестяных козырьков над окном, отдаленные хлопки дверей, шум воды в трубах, удаляющийся вопль ночной сирены. Вот что такое тишина…
Меня осыпало холодным потом. Померещилась фигура мужчины посреди комнаты – но это был всего лишь Настин плащ, наброшенный на плечики и подвешенный к дверце шкафа; если убежать, меня найдут. Гриша откроет рамку куда угодно. Мне не спрятаться…
Наконец зазвонил будильник – его отвратительно веселая мелодия прикончила эту жуткую ночь.
За окном светало. Настя приподняла голову:
– Ты меня совсем забодала этой ночью… Я не спала ни секунды… Больше так не может продолжаться…
Я прекрасно знала, что она спала. Я слышала ее сладкое сопение.
– Дарья, ты слышишь? Если у тебя неврастения, так обратись к врачу… А еще лучше – сделай паузу в своих романтических похождениях, меня достали твои многочисленные мужчины!
– Это ненадолго.
– Что?
В дверь комнаты постучали. Это не был деликатный соседский стук или деловой административный. Это был суровый стук, означающий самое малое повестку в суд, а вернее всего – именное приглашение на аутодафе.
– Что такое? – Настя натянула одеяло до подбородка. – Опять твои мужики? Не смешно!
Я открыла дверь, готовясь встретить Инструктора. В полумраке коридора стоял человек в форме курьера, с картонной коробкой в руках:
– Срочная посылка для Дарьи Лебедевой.
Я расписалась в бумаге, которую он мне подсунул. Дверь закрылась. Я стояла посреди комнаты, не зная, куда девать коробку.
– От кого это? – Настя все-таки выбралась из-под одеяла, ее любопытство оказалось сильнее лени. – Так… Ну конечно – от Михаила Васильева. Поздравляю.
Я сунула ей в руки коробку и молча принялась одеваться на пары.
– Что, не будешь распечатывать? Даже не глянешь, что тебе прислал твой Миша?
– Он не мой.
– Ну конечно… То-то он вокруг нашего корпуса ходил целый день… Высматривал тебя, пока ты прогуливала… С кем гуляла, с Сэмом? Девчонки вас видели…
Если честно, я испытывала что-то вроде разочарования. Ну, пришел бы уже, привел приговор в исполнение. Чтобы я уcпокоилась наконец, и не о чем стало думать.
А может быть, лишение памяти – подарок, а не наказание?
Говорят, у приговоренных к смерти открывается особое зрение. Ярче становятся цвета и громче звуки. Прежде незаметные детали открываются и наполняются смыслом. Человек понимает, как надо жить, но его уже тащат на эшафот, и зря он пытается выторговать, как мадам Дюбарри, еще минуточку у господина палача…
Вот дура, не вела я дневник! Не записывала каждый день в мельчайших подробностях – свои мысли, побуждения, идеи, мотивы. Не писала ничего о людях… Был бы такой дневник – оставалась бы надежда прочитать заново свою забытую жизнь…
А может, жизнь нельзя прочитать? Ее можно только прожить?
Вот прочитала бы я в дневнике: сегодня Сэм меня поцеловал. И что? Надо быть великим писателем, чтобы рассказать в двух строчках, что со мной случилось, какой нежностью были наполнены его губы и как остро мне захотелось жить. Бумага ничего не расскажет ни о свете, ни о запахе, ни о теплом дыхании. Стоит ли тратить время?
Сэм остается Сэмом, даже если забыл один день своей жизни… нашей с ним жизни. А для меня все потеряно: я встречу его и не узнаю.
И, стиснув зубы, я решила про себя: не стану забывать его! Забуду, как меня зовут, не вспомню нашу с мамой старую квартиру, забуду детство, маму, друзей… А Сэма буду помнить. Я так решила.
На аллее, ведущей к корпусу, я вытащила телефон и набрала маму. Она уже не спала, бурно обрадовалась моему звонку и стала рассказывать мне выдуманную историю вчерашнего дня: как мы были в огромном торговом центре, ходили и там, и здесь, как у нее теперь отваливаются ноги, но все равно надо почаще приезжать и устраивать выходы в свет…
– Было классно, – сказала я, преодолевая спазм в горле. – Я рада, что тебе понравилось.
Студенты обгоняли меня, торопились на пару, многие здоровались, и я отвечала на ходу. Завтра уже не вспомню, кто это такие.
– Мамочка, я тебя очень люблю. Что бы там ни случилось, я тебя люблю, ты знай…
– Как это – что бы ни случилось? – спросила она с внезапной тревогой в голосе. – Что такое?
Я опомнилась:
– Да нет, что ты, это я так… все хорошо! Целую!
И спрятала телефон; нет, это не последний наш разговор. Мама найдет меня, она отыщет, я же не в пустыне живу. Я не узнаю ее… но она все равно меня не бросит, и, может быть, я сумею ее заново полюбить…
– Дашка, ты что, ревешь?! – меня догнала Настя.
Я спрятала лицо:
– Ресница в глаз попала. Жжет.
На первой паре была теория информации. Плотный препод в сером костюме, похожий на большого умного хомяка, стоял, подавшись вперед, ласково оглядывал аудиторию и говорил снисходительно:
– Условно все подходы к определению количества информации можно разделить на пять видов: энтропийный, алгоритмический, комбинаторный, семантический, прагматический.
Я записывала каждое его слово – сокращенно, конечно. Никогда в жизни я так подробно не конспектировала лекцию.
– Зачем писать, если все есть в Сети? – уголком рта спросила Настя.
– А вдруг я сегодня все забуду? Всю свою жизнь и эту лекцию? Пусть хоть что-то останется на бумаге. Моим почерком, с помарками, с каракулями…
– Обратите внимание на схему, – любезно предложил лектор. – Первые три подхода дают количественное определение сложности описываемого объекта или явления…
– Ты антидепрессанты пробовала? – спросила Настя.
Я помотала головой.
– Тебе надо к специалисту, Лебедева. У тебя, по ходу, нимфомания, отягощенная хронической депрессией, в сочетании с неврастенией и…
– У меня нимфомания?!
На нас покосились ближайшие соседки. Настя прижала палец к губам:
– Ты себе справки за прогулы добыла?
– Нет.
– Четвертый вид описывает содержательность и новизну передаваемого сообщения для получателя. Наконец, пятый вид обращает внимание на полезность полученного сообщения для пользователя, – лектор смотрел прямо на меня, укоризненным видом давая понять, что я недооцениваю исключительную полезность его речи для меня лично.
– У тебя столько пропусков, – снова заговорила Настя.
В дверь стукнули. Не дожидаясь приглашения, вошел Гриша – против обыкновения он был в приличном костюме, правда, на галстуке у него красовался ярко-синий Тоторо.