Марина и – Солнечный круг (страница 34)
– Я понимаю… Вы не можете признаться даже себе… Но будьте мужественны, Альдонса! Вот…
И он вытряхнул на стол содержимое мешочка, который все время мял в руках.
Альдонса не сразу поняла, что это. Сперва брезгливо присмотрелась; потом быстро взяла в руки, развернула…
Смирительная рубашка с безвольно опущенными рукавами. Длинными, длинными рукавами…
Карраско хотел еще что-то сказать, когда Альдонса хлестанула его длинным рукавом – по лицу:
– Вон!
Он опешил. Хотел что-то сказать…
– Вон из моего дома!
Испуганный топот ног. Был Карраско – нет Карраско.
В печку. В печку эту дрянь…
На полпути ей стало плохо.
Она не стала жечь рубашку – затолкала куда-то в кучу тряпья.
Она подумала: а что, если Карраско прав?!
Он терпел.
Таблетки Карраско так и лежали горкой – нетронутые. Когда-то в отрочестве ему пришлось узнать действие такого вот, в яркой капсуле, лекарства; теперь он боялся этих таблеток. Он решил про себя, что, пока у него хватит сил терпеть, он потерпит, и только когда станет совсем уже невмоготу…
А утром над головой вдруг развернулись крылья ветряной мельницы. Заскрипели, грозя поддеть Алонсо и размазать его по стене; он метнулся, пытаясь бежать, но за окном уже злорадно скалилась харя колдуна Фрестона.
– Пошел прочь! Прочь!!
Его дом не мог защитить его. Да и не к лицу рыцарю прятаться, подобно женщине, надо собраться с духом встретить смерть с оружием в руках.
Шли великаны…
– Что с ним, что с ним, сеньора Альдонса?!
…от их поступи содрогался дом.
И как-то сразу обнаружилось, что Алонсо в гостиной, сидит на корточках, закрыв голову руками, что рядом бьется Альдонса, голос ее долетает до него сквозь гул катастрофы:
– Алонсо… Алонсо, посмотри на меня! Ничего нет, только наш дом, все на месте, все в порядке, только я, только вот Санчо и Фелиса… Алонсо, посмотри на меня! Держи меня за руку, я тебя вытащу!
Он сжал ладонь Альдонсы так, что кажется, хрустнули кости.
– Я тебя вытащу, Алонсо! Не уходи от нас! Пропади все пропадом… Все донкихоты… проклятые сумасшедшие… проклятый род… Алонсо, я тебя вытащу, ты только не выпускай руку! Не уходи… Алонсо! Алонсо!!
Он увидел, как медленно и торжественно рушится его дом. Как обваливается потолок. Падают все до одного портреты, расползается клочьями гобелен, но вместо смеющегося Дон-Кихота за ним – полуразложившееся, искаженное гримасой лицо.
– Он уходит. Он уходит. Он сходит с ума. Алонсо… Господи, Алонсо… Скоты! Донкихоты – выродки! За что его? За что ему?! Ему-то за что?! Санчо, он уходит…
И тогда Санчо Панса закричал.
Этот крик на секунду удержал гаснущее сознание Алонсо.
– Это я! Это я! Это мы с Фелисой! Это она ходила за вами, это я велел ей за вами следить! Это она была привидением, она завернулась в простыню… Фелиса, принеси ходули, быстро! Покажи сеньору Алонсо свои ходули! Покажи ему! Ну! Алонсо, это я тебя предал, я! Меня подкупили! Когда я только пришел в цирюльню, в самый первый день! Мне сунули в карман записку! Там были деньги, много! Там… вот эта записка, посмотри! Прочитай! – Трясущимися пальцами вывернул карман, оттуда упал сложенный вчетверо голубоватый листочек, Санчо подхватил его у самого пола, развернул: «Если Алонсо Кихано никогда не наденет латы и останется дома, Санчо вдобавок к задатку получит еще дважды по столько»! Вот это письмо, смотрите! Смотрите, я не вру! Я подговорил Фелису! Это мы, это я, это я… Прочитайте! Вот деньги! Вот эти проклятые деньги, я сроду не видел столько денег сразу! Вы не сумасшедший! Это неправда! Вот, Фелиса принесла ходули… покажи, как ты на них ходила! Покажи быстро, девка, или я тебя своими руками задушу!.. Вот, смотрите, вот ваш призрак. Вот… Алонсо, это я. Это я, а ты не сумасшедший. Я тебя предал! Смотри, вот письмо! Вот деньги! Вот я! Убей меня! Ну!
Алонсо прикрыл глаза.
Какой звон в ушах. Звон в ушах. Колокол.
Утро.
Сквозь прорехи в старых шторах вязальными спицами пробивается солнечный свет.
Неподвижная фигура возле кровати.
– Альдонса?
Не видя ее лица, Алонсо чувствовал ее запах. Запах высохшего пота, ночи, пережитого ужаса…
– Альдонса… какое сегодня число?
– Двадцать шестое, – сказала она после паузы.
Алонсо улыбнулся.
Тело еще не до конца слушается, еще тяжелое, онемевшее, как бы не свое тело. Но голова – своя. Чисто и ясно в голове и спокойно, как в летнем небе.
– У нас мало времени. – Он поднимал свое тело, как поднимают крюками тушу павшего мула. Он знал, что, стоит преодолеть первое сопротивление мышц и сухожилий, перетерпеть первое головокружение, дальше будет легче. – Уже двадцать шестое… Осталось два дня… Росинанта подковали? Где Фелиса?
– Прячется, – отозвалась Альдонса после паузы. – Росинанта подковали, Фелиса прячется…
– Ерунда. – В его голосе обнаружилось привычное, здоровое раздражение. – Двадцать шестое… Осталось два дня! Подумать только… Где мои сапоги? Где одежда? Где Фелиса? Почему она не приготовила завтрак?
– Завтрак приготовил Панса, – все так же после паузы сказала Альдонса. – Твоя одежда перед тобой, на стуле…
Он замер, глядя прямо перед собой невидящими глазами:
– А где это письмо?! Альдонса… где?!
Кинулся ворошить одежду. Обыскивать карманы…
– Где письмо? Где оно? С деньгами?
– Оно у Пансы, – ровным голосом отозвалась Альдонса.
– Да? Я хочу узнать… а кто все-таки заказал… кто заплатил за меня. Вот черт… ну почему меня интересует такая ерунда?! Так мало времени, так много дел… и вот эта ерунда… Я хочу это знать, Альдонса. Кто хотел свести меня с ума?
Альдонса молчала.
Тяжело переваливаясь с ноги на ногу – ступни были как деревянные, – он подошел к окну и сдернул занавеску.
И когда глаза притерпелись к нахлынувшему солнцу, увидел наконец, что Альдонса вовсе не сидит у кровати, как ему показалось вначале, что она стоит на коленях и лицо ее – как воск.
– Что ты… Альдонса? Почему ты на коленях? Вставай…
Только расширившиеся зрачки выдали ее боль, когда она попыталась подняться. Отвергла его помощь, встала сама, двинулась к двери…
В дверях чуть не упала. Ухватилась за притолоку.
Она сказала себе: если всю ночь вот так простоять на коленях у его кровати – помешательство минует его; уже через несколько часов ночного бдения у нее, кажется, не было ног. Только тупая саднящая боль.
Алонсо метался, стонал сквозь зубы и бормотал неразборчиво не то мольбы, не то угрозы; Альдонса стояла, как коленопреклоненное надгробие, готовая не сходить с места и год, и два или до смерти.
Потом Алонсо понемногу успокоился. На тумбочке догорала свечка, Альдонса видела, как лицо мужа разглаживается, как забытье переходит в сон. За окном стихали цикады; пришел рассвет, но шторы были плотно задернуты, и только тонкие лучики, ползущие по выщербленному полу, напоминали Альдонсе о времени.
Алонсо пошевелился.
Открыл глаза.
В первую секунду ее поразил бессмысленный, как у младенца, взгляд; мертвели, наливались сединой волосы у нее на висках. Длинная секунда потного смрадного ужаса…
– Альдонса? – выговорили его запекшиеся губы.
Ужас все еще жил в ней. Трясся в каждой жилочке.