Марина и – Скитальцы (страница 74)

Старик закивал, довольный, что его поняли; продолжая трясти головой, еще и еще тер свою кожу ногтем, пока на рябом лице его между редкими седыми шерстинками не проступила красная полоса – такая же, как Эгертов шрам.

– Ну и что? – спросил Солль глухо.

Отшельник посмотрел на Солля, потом на небо; нахмурился, потряс кулаком перед собственным носом, отшатнулся, закрыл глаза, снова чиркнул ногтем по щеке:

– М-м-м…

Солль молчал, не понимая; отшельник печально улыбнулся, виновато пожал плечами и вернулся к своей землянке.

Время от времени отшельник отправлялся куда-то на целый день и возвращался с корзинкой, полной снеди – простой и грубой, как показалось бы лейтенанту Соллю, и очень вкусной с точки зрения бродяги Эгерта. По всей вероятности, старик наведывался куда-то, где жили люди, и люди эти были благосклонны к старому отшельнику.

В один прекрасный день Эгерт настолько собрался с духом, что попросил старика взять его с собой.

Шли долго. Отшельник вышагивал впереди, по невесть каким приметам выискивая едва заметную тропку, а Солль плотно прижимал мизинец левой руки к большому пальцу правой – ему казалось, что эта уловка спасет его от страха отстать и заблудиться.

В лесу царила осень – не очень ранняя, но и не успевшая еще постареть и озлиться. Солль осторожно ступал по желтым лоскуткам опавших листьев – ему казалось, что, потревоженные, на каждый его шаг они отзываются усталым вздохом. Деревья, окруженные безветрием, тяжело опускали к земле полуголые, расслабленные ветви; каждая складка на грубой коре напоминала Эгерту застарелый шрам. Прижимая мизинец левой руки к большому пальцу правой, он шел вслед за немым поводырем – и ничуть не обрадовался, когда лес наконец закончился и прямо на опушке его обнаружился хуторок.

Где-то за заборами раскатился многоголосый собачий лай; Эгерт встал как вкопанный. Отшельник обернулся и замычал, подбадривая. От ближайших ворот уже неслись, подпрыгивая, двое мальчишек-подростков – при виде их Эгерт непроизвольно схватил отшельника за плечо.

Шагах в десяти мальчишки замерли, переводя дыхание, разинув рты и глаза; наконец тот, что был постарше, радостно завопил:

– Гляди! Старый Орешек какого-то Найду подобрал!

Хуторок был небольшой и заброшенный – два десятка дворов, башенка с солнечными часами да дом местной колдуньи на отшибе. Жизнь здесь текла лениво и размеренно; появлению Эгерта никто, кроме детишек, особенно не удивился – подобрал Орешек какого-то Найду со шрамом, и хорошо, и ладно… На предложение наняться на работу и перезимовать на хуторе Эгерт только хмуро покачал головой. Зимовать в тепле? А зачем? Искать человеческого общества? Может быть, еще и вернуться домой, в Каваррен, где отец и мать, где комната с камином и гобеленами?

Светлое небо, после всего, что он, Эгерт, совершил, нет у него дома. Нет у него ни отца, ни матери, самое время оплакать лейтенанта Солля, вместо которого в этот мир явился Найда со шрамом.

Зима обернулась одним долгим бредом.

С детства закаленный, Эгерт, однако, простудился с наступлением первых же холодов, и на протяжении всей зимы старый отшельник не раз и не два сокрушался – как трудно долбить в мерзлой земле могилу.

Солль метался на соломе, задыхаясь и кашляя. Старик оказался скорее фаталистом, нежели врачевателем, – он укутывал Эгерта рогожей и поил настоем трав, а убедившись, что больной успокоился и заснул, шел с лопатой в лес, справедливо полагая, что если долбить землю понемногу, то к нужному моменту яма достигнет как раз необходимой глубины.

Эгерт не знал этого. Открывая глаза, он видел над собой то заботливое рябое лицо, то темные потолочные бревна, испещренные узорами жуков-древоточцев; однажды, очнувшись, он увидел Торию.

«Почему ты здесь?» – захотелось ему спросить. Язык не слушался, но он все-таки спросил – не разжимая губ, немо, как отшельник.

Но она не ответила – сидела, нахохлившись, склонив голову к плечу, как скорбная каменная птица на чьей-то могиле.

«Почему ты здесь?» – снова спросил Эгерт.

Она пошевелилась:

«А ты почему здесь?»

Жарко, жарко, больно, будто в каждый глаз засадили по факелу…

Приходила и мать. Эгерт чувствовал на лбу ее руку, но не мог разлепить веки – мешали боль да еще страх, что он не узнает ее, не вспомнит ее лица…

Отшельник качал головой и брел в лес, взяв под мышку лопату.

Однако случилось так, что морозы сменились теплом, а Эгерт Солль был все еще жив. В один прекрасный день слабый, как весенняя муха, он без посторонней помощи выбрался на порог землянки и поднял к солнцу лицо, на котором оставались только глаза и шрам.

Отшельник выждал еще несколько дней, а потом, вздыхая и утирая пот, засыпал землей пустую могилу, которая стоила ему стольких трудов.

…Старая колдунья жила на отшибе. Эгерт украдкой начертил на дороге круг, прижал мизинец левой руки к большому пальцу правой и постучал в ворота.

Он готовился к этому визиту не день и не два; не раз и не два отшельник пытался что-то втолковать ему, тыча пальцем в шрам. Наконец, собравшись с духом, Солль отправился на хутор самостоятельно – именно затем, чтобы навестить колдунью.

Во дворе было тихо – наверное, старуха не держала собак. Весенний ветер медленно поворачивал над крышей громоздкий флюгер – осмоленное колесо с приколоченными к нему сморщенными тряпицами, в которых Эгерт, присмотревшись, узнал лягушачьи шкурки.

Наконец послышались шаркающие шаги. Эгерт вздрогнул, но стиснул зубы и остался стоять. Калитка со скрипом приоткрылась; на Эгерта уставился выпуклый, голубой, как стеклянный шарик, глаз:

– А-а, Найда со шрамом…

Калитка открылась шире, и, преодолевая робость, Эгерт шагнул во двор.

У забора стояла крытая соломой конура; на цепи возле нее – Эгерт отшатнулся – восседал деревянный, облитый смолой зверь с кривыми гвоздями в приоткрытой пасти. На месте глаз были черные дыры; проходя мимо, Солль покрылся потом, потому что ему померещился скрытый в дырах внимательный взгляд.

– Заходи…

Эгерт вошел в дом, тесный от множества ненужных, брошенных как попало вещей, темный и таинственный дом, где стены в два слоя увешаны были сушеными травами.

– С чем пришел, Найда?

Старуха глядела на него одним круглым глазом – другой был закрыт, и веко приросло к щеке. Эгерт знал, что старуха никому не делает зла – наоборот, в селе ее любят за редкостное умение врачевать. Он знал это – и все равно дрожал под пристальным неподвижным взглядом.

– С чем пришел? – повторила колдунья.

– Спросить хочу, – выдавил Эгерт через силу.

Глаз мигнул:

– Судьба твоя кривая…

– Да.

Старуха в задумчивости потерла курносый, как у девочки, нос:

– Посмотрим… Дай-ка поглядеть на тебя…

Небрежно протянув руку, она взяла с полки толстую витую свечу, зажгла ее, потерев фитилек пальцами, и, хоть был светлый день, поднесла пламя свечки к самому Эгертову лицу.

Эгерт напрягся; ему показалось, что от пламени исходит не тепло, а холод.

– Большая ты птица, – сказала старуха в задумчивости. – Эко тебя перекорежило… Эгерт…

Солль вздрогнул.

– Шрам твой, – продолжала старуха, будто беседуя сама с собой, – метка… Кто ж метит так…

Она приблизила глаз к самому Эгертову лицу – и вдруг отшатнулась; голубой глаз едва не вылез из орбиты:

– Лягуха-засветница, лягуха-заставница, лягуха-заступница… Уходи. Уходи.

И, с неожиданной силой схватив обомлевшего Солля за плечи, вытолкала его прочь:

– Прочь… Уходи, не оборачивайся… Не мне пред ним стать, не мне с ним тягаться…

Не успев опомниться, Эгерт оказался уже у калитки. Прижался спиной к забору:

– Бабушка… Не гони… Я…

– Собаку спущу! – рявкнула колдунья, и – светлое небо! – деревянный зверь медленно повернул осмоленную морду.

Эгерт пробкой вылетел за калитку. Он бежал бы без оглядки и дальше – но подломились ослабевшие колени, и Солль мешком грохнулся в дорожную пыль.

– Что же мне делать?! – устало прошептал он, обращаясь к мертвому жуку на обочине.

Калитка снова скрипнула, приотворяясь:

– Ищи большого колдуна… Большого… А на хутор не ходи больше, живым не уйдешь…

И грохнула, захлопываясь, калитка.

Часть вторая

Теория

Глава четвертая