Марина и – Скитальцы (страница 52)
– Что ты сделал с гобеленом, Аль? – спросил Ларт, который отлично видел в темноте.
Эст со скрежетом вбросил шпагу в ножны.
– Камин… – попросила Кастелла.
Я бросился было разжигать камин, но Ларт только искоса на него взглянул – и поленья дружно занялись. Жаль, что раньше хозяин никогда мне не помогал в домашних делах.
Все помолчали.
– Мне пора, – так же тихо и бесцветно сказала Кастелла. – Ребенок.
Она поднялась, и тогда Орвин вдруг оставил свой глобус и поднялся тоже.
– Погоди… Погодите все… Мой медальон ржав, как гвоздь… Как гвоздь в кладбищенской ограде. Но есть способ… Есть последний способ. Я могу попытаться… Пройти сквозь вырез. Я пройду туда, где Марран. Мой медальон проведет меня. Давайте.
– Не надо, Орви, – негромко сказал Эст.
А Ларт добавил, нахмурясь:
– Мы не знаем, где Марран… То, что рядом с ним, способно убить тебя… А медальон ржав и не убережет своего Прорицателя. Стоит ли так рисковать?
Но Орвин уже покрылся неровными красными пятнами:
– А если… Если нет… Мы все обречены. Помните – «но стократ хуже имеющим магический дар»?
Они помнили. Их передернуло.
– Я попробую… – продолжал Орвин, и голос его окреп. – Это все, на что мы можем надеяться… Я остановлю его. Только помогите мне.
Легиар и Эст посмотрели друг на друга долгим взглядом.
– Не надо, Орви, – сказал на этот раз Ларт.
Орвин не слушал. Медальон прыгал в его руках:
– Как я раньше не догадался попробовать… Прорицатели делали это и до меня. Вырез на медальоне проводил их в другие миры и другие столетия…
– А они возвращались? – тихо спросила Кастелла.
Орвин снял медальон, огляделся вокруг, будто ища поддержки:
– Ну, Аль, Ларт! Не стойте чурбанами…
Эст и Легиар переглянулись снова. Потом Ларт чуть повернул голову и увидел меня.
– Выйди! – сказал он негромко, но так, что я в долю секунды оказался за дверью.
Это был один из самых неприятных моментов в моей жизни. В коридоре было темно; из-за двери кабинета донеслось несколько отрывистых фраз, о чем-то попросила Кастелла, стукнул отодвигаемый стол – и тихо, только мои зубы звенели друг о друга да поскрипывала половица под ногами.
Как он пройдет в тонкий вырез на медальоне? Станет маленьким, как муравей? Или медальон вырастет и щель в нем окажется воротами? Ну, попадет он к Маррану, и дальше что?
Воображение услужливо подсовывало мне самые жуткие картины.
Полыхнул свет из-за двери, и она сама собой распахнулась – будто от разрыва порохового бочонка. Там, в глубине кабинета, метались тени, кто-то крикнул:
– Назад!
И я отпрыгнул, хотя кричали вовсе не мне:
– Назад, Орви! Назад, скорее!
И заклинания, заклинания, да какие страшные!
Дверь в кабинет моталась, как парус, терзаемый бурей. Снова полыхнуло – никакая гроза не могла сравниться с этой лиловой вспышкой. Меня толкнул в лицо порыв горячего ветра, я упал.
Сполох утонул во тьме. Длинно, протяжно заскрипела ослабевшая дверь; Кастелла всхлипнула горько и жалобно, и стало так тихо, как еще ни разу в моей жизни.
Потом в темноте вспыхнули сразу два мерцающих пятна – Ларт и Эст зажгли по огоньку. Комната понемногу осветилась.
Я подполз к порогу кабинета и увидел Орвина.
Он полулежал на полу, привалившись спиной к книжной полке. Запрокинутое лицо его почти касалось золотистых переплетов, и матовые отблески играли на этом осунувшемся, печальном, почти царственном лице. Ларт поднес к его глазам огонек, но глаза Орвина не дрогнули, он по-прежнему скорбно смотрел прямо перед собой, сквозь Ларта, сквозь хмурого Эста, сквозь глухо рыдающую Кастеллу.
– Все, – сказал Эст. И прикрикнул на женщину: – Перестань! Всем бы нам так умереть…
Она забилась в темный угол и всхлипывала там, зажимая рот черным шарфом.
Ларт постоял, перебрасывая огонек с ладони на ладонь. Потом вздрогнул, будто от толчка, и откинул портьеру с высокого настенного зеркала.
Зеркало было темным, оно не отражало ни Ларта, ни Эста, ни меня, скорчившегося под дверью. Ни книги, ни глобус, ни гобелены не отражались тоже. Зато отражался Орвин.
Он стоял лицом к нам, грустный и будто виноватый. Попытался улыбнуться, пожал неуверенно плечами, кивнул всем по очереди, прощаясь. Эст шагнул было к зеркалу, но Орвин покачал головой, отступая. Поднял руку, снова горестно улыбнулся, вздохнул и двинулся вглубь, в темноту, в небытие, и шел, и удалялся, пока не скрылся из виду вовсе. Поверхность зеркала дрогнула, и в ней отразились Ларт, Эст, комкающая шарф Кастелла и я, выглядывающий из-за спинки кресла.
Что-то негромко звякнуло – у книжной полки, где мгновение назад лежало тело Орвина, упал теперь на пол ржавый Амулет Прорицателя.
Засов, горячий засов поддавался медленно, с трудом. За дверью ожидали.
Мальчишка с площади трясся, давя в кулаке гнилой помидор, и выкрикивал надрывно:
– Горе путнику на зеленой равнине! Земля присосется к подошвам твоим и втянет во чрево свое… Вода загустеет, как черная кровь! С неба содрали кожу!
О, оно было таким красивым, небо. Медным и золотым, твердым и бархатным… В нем, как в подушке, утопали созвездия, его прикрывали от сырости ватные тучи, а на рассвете оно подергивалось сетью хлопающих крыльев…
ОНО СОЧИТСЯ СУКРОВИЦЕЙ.
Ничего. Трясись, маленькая бездарность, метатель гнилушек. Я доберусь, нет, не до тебя – до целой череды поколений, выродивших и выкормивших тебя. Я доберусь до ревущих в восторге площадей, до топочущих толп – и до смирных, тихих, уставившихся в щелку забора. Игра стоит свеч.
Он увидел вдруг давно забытую им вдову – ту, что приютила его на ночь и просила остаться дольше. Вдову жалили ее пчелы; распухшими губами она выкрикивала из последних сил:
– Леса простирают корни к рваной дыре, где было солнце! Петля тумана на мертвой шее!
Он усмехнулся желчно. Тут уж ничего не поделаешь – все новое приходит через муки. За все приходится платить, соплеменники.
Конечно, море тут же выплеснуло медузу обратно. Он пустил ее в воду и сказал: «Иди домой», но волна, развлекаясь, швырнула ее на другой камень – еще более жесткий и сухой…
Сегодня я – океан. Я размажу о камни столько медуз, сколько мне будет угодно.
Что толку спасать ребенка, если он все равно умрет? Сейчас ли, потом… Ему лучше умереть сейчас, потому что иначе в один прекрасный день он обязательно захочет полюбоваться казнью. Не возражай, обязательно захочет. Для них, для этих, нет ничего интереснее подобной процедуры…
Как тяжело идет засов!
Он остановился ненадолго, чтобы передохнуть. А может быть…
Что-то изменилось. Факел по-прежнему чадил в стене, и тишина, нарушаемая свистящим дыханием…
Тишина ли?
«Руал… Руал…»
Снова ты. Серебряная чешуя. Гибкий зеленый хвост. Черный огонь в печурке. Колыбель за дверью. Но подожди меня… Ты снова будешь греться на плоском камне, и я подойду осторожно, чтобы не спугнуть тебя тенью…
«Руал! Руал!»
Нет, не проси. Я знаю, как надо. Подожди. Я сделаю свое дело и приду за тобой.
Голос захлебнулся.
Он снова взялся за горячий металл – и ощутил мягкий напор с той стороны двери. Будто порывы ветра наваливались снаружи, так что тяжелый засов, наполовину уже отодвинутый, ерзал в стальных петлях.