Марина и – Скитальцы (страница 177)

Я слушала, и волосы шевелились у меня на голове. И выползала из памяти та сцена в библиотеке, ее перекошенное гневом лицо и мой крик: «Я – тварь?! Я от своего сына не отрекалась!»

– Баюкает его, – сказала нянька. – То баюкает, а то… Моет все… Я ей воды притащу – она и моется, слышу, день моется, другой… Потом… Девонька, я уж не могу больше… И ушла бы, да куда малышку-то… Она со мной не пойдет. А оставить их… На час оставлю, в село только, за хлебом… Возвращаюсь – сердце выскакивает – как?! А в город… Девонька, небо тебя послало, привести бы господина Эгерта… Он-то умом не тронулся, пусть дите заберет… Хотя бы…

Я молчала, ковыряя ложкой подгоревшую кашу. Эгерт… Его вина, моя вина… Неужели я виновата и в этом?

Луар: «Пойди к ней, а я не могу…»

Вот, выходит, Луар, как я выполнила твою просьбу…

Алана за обе щеки уплетала ломоть черствого хлеба. Настороженно поглядывала на меня – не захочу ли отобрать?

– Господин Эгерт сейчас далеко, – сказала я медленно. – Но он придет… обязательно.

Нянька вздохнула, покачав головой, как бы говоря: поздно будет… Алана расправилась со своей коркой и теперь сидела, подобрав колени к подбородку. В какую-то секунду мне мучительно захотелось взять ее на руки, прижать к себе – однако при первом же моем движении девочка подхватилась, готовая бежать.

– Да, – устало кивнула нянька. – Бедное дите… Уж лучше в приюте, чем… так.

Что ты знаешь про приют, подумала я хмуро. Алана застыла в дверях, поглядывая на меня без приязни, однако с проблеском любопытства.

– За что их покарали, – прошептала нянька чуть слышно. – Только добро… Они только добро. Они… Такая любовь, девонька… и так наказать. Небо, светлое небо… – Нянька тяжело поднялась, покряхтела и взялась за дужку ведра с водой, желая поднять его и водрузить на печку.

Ни слова не говоря, я приняла тяжелое ведро из ее рук.

У большого костра сидели люди, кто-то вставал и уходил в темноту, кто-то появлялся ниоткуда; малый костер был только для двоих, только специально приставленный мальчишка время от времени подбрасывал хворост. Луар мимоходом подумал, что Сова любит устраиваться удобно.

– Более нету, – говорил Сова, щурясь на огонь. – Знаешь, погнило… Еще было два тайничка, так погнило… Бумаги.

– Бумаги дорого стоят, – холодно сообщил Луар.

Сова удрученно посопел:

– Золотишко не гниет… А бумаги вот… Папаша твой… того. Тоже за бумагами, за бумагами…

Он мечтательно прищурился; разглядывая его свирепое лицо, Луар снова тщетно попытался представить Сову-юношу, почти мальчика, преданного, обожающего слугу, да что там – раба…

Луар опустил голову. На коленях его лежал свернутый серый плащ и небольшой просмоленный мешочек.

– Все думаю, – протянул Сова, – врешь ты али не врешь…

Эта ухмылка не раз, вероятно, вгоняла в пот и самых храбрых собеседников Совы – однако Луар смотрел бестрепетно и равнодушно:

– Что?

Сова медленно отвел взгляд:

– Да вот… что вселяется… дух отца… в ребенка, рожденного после его смерти…

Теперь ухмыльнулся Луар. Сова мельком глянул на него – и побледнел под своей бородой.

– Ты… Это…

Луар смотрел уже без улыбки. Сова подался назад, завозился, будто устраиваясь поудобнее – на самом деле борясь с желанием подняться перед лицом господина. Луар вздохнул и уставился в огонь.

Сова ничего не расскажет о Фагирре. Фагирра – «господин». О господах такого ранга молчат, и сыновьям их оказывают почести, и боятся переселения душ…

Он обратил внимание, что рука его сжимает за пазухой теплый Амулет. Вздохнул, чуть расслабился, вытащил руку; разгладил лежащий на коленях сверток.

Это плащ его отца. Это все, что от него осталось…

Просмоленный мешочек он обещал себе вскрыть только в городе. Читать то, что вполне может считаться завещанием, на глазах Совы и выводка разбойников представлялось ему глупым и неестественным; теперь, однако, ему казалось, что неестественным будет медлить и не вскрыть мешок сейчас, немедленно…

Ветхие нитки решили его сомнения, разойдясь под пальцами и обнажив край плотной бумажной подшивки. Корочки из плотной ткани – нечто вроде амбарной книги с выдранными кое-где страницами, с пятнами плесени, с желтыми, плотно исписанными листами.

Забыв о Сове и о разбойниках, Луар подался ближе к огню; Фагирра писал убористо, чтобы больше поместилось, и небрежно – для себя. Не для чужих глаз. Не для сына, который спустя двадцать лет будет мучиться, разбирая строки: «И расхода тоже двадцать… Всего за весну тридцать пять, четырнадцать, девять… Вторую корову обязательно. Малышке приданое – пять впрок… Починить… Мяснику… Итого, в остатке шесть… И детям башмаки – два…»

Нервно водя ладонью по ветхим листам, Луар будто пытался стереть марево, дымку, отделяющую его от тогдашних забот Фагирры; поначалу он решил, что речь идет о каких-то расчетах ордена, – но скоро понял, что это всего лишь записи рачительного хозяина, главы семейства, ведущего приходо-расходную книгу. Кто там у него жил в предместье? Мать, сестра с детьми и еще одна – незамужняя… И брат, молодой парень. И вот кто, оказывается, ведал их хозяйством и подсчитывал все в точности, чтобы всех прокормить; и вот кто потом пришел и в один день похоронил их всех…

Рядом горел огонь – но Луар поежился, как от холода. Зачем – Мор? Он впустил его своими руками, отдал приказ – чего ради? Ради одной большой могилы?!

Щурясь, кусая губы, он пролистывал страницу за страницей; скупые хозяйственные записи перемежались другими, и это, как понял Луар, было нечто вроде дневника – случайного, под настроение, записки на полях сухого документа: «Фания вчера выпорола мальчишку… за упрямство и за грубость, как говорит… На малыша жалко смотреть… Если еще раз… так ей и сказал. Поднимать розгу на ребенка… Вряд ли она поняла. Но больше она так не сделает…»

И снова цифры и даты; Луар перевернул несколько страниц: «…пристойное оружие, но куда ему до той шпаги… Там не баланс, там не заточка – там жизнь, это живая штука, пропорциональная, как зверек… Шпага, похожая на кошку… Я хотел бы с ней работать, но, видит Лаш…»

Строка оборвалась, ушла за пределы листа; сразу под ней начиналась другая: «Впечатляет новичков… Вот самоуверенность тут неуместна, наш белый цветочек умен и хитер… Ни к чему мне быть самоуверенным, победит, кто умеет ждать… Я ведь выгляжу не столь внушительно. И я не умею так громко вопить…»

Луар сидел, нахохлившись, собравшись в комок, пытаясь пока не пропускать через себя – просто читать: «…И, наверное, хороший парень. Я заполучу его через встречу-другую… Не хотелось бы применять силу. Да, видит Лаш, и не придется…»

Где-то в отдалении закричала ночная птица – Луар почувствовал, как встрепенулся, напрягся Сова. Некоторое время было тихо – потом по ушам резанул мощный, откровенный разбойничий посвист.

Лагерь пришел в движение; Сова широко и плотоядно усмехался, бормоча под нос грязные ругательства в адрес колченогих бельмастых псов, которые наконец-то набрели куда следует, тут-то им загривки подровняют, тут-то им факел встромят… Луар нахмурился, недовольный, что ему помешали.

В отдалении хлопнул заряд пороха. Между стволами заметались огни, кто-то дико закричал, должно быть угодив под лошадь; Луар неторопливо и аккуратно упрятал свое наследство в седельную сумку.

Прежде чем затоптали костер, он успел увидеть Сову, довольного, как сытый кот, сжимающего в одной руке широкий тесак, а в другой тройной крюк на веревке; затем случилась звенящая железом каша, и Луар, наблюдатель, увидел при свете переполовиненной луны первый в своей жизни настоящий бой…

Если не считать Осады. А ее вполне можно не считать – что значат суетящиеся люди-муравьи, видимые со стены глазами маленького мальчишки?

…Тогда он не боялся за отца. Он знал, что отец его победит…

…А отец его был уже несколько лет как мертв. И камень с его могилы пригодился в катапульту…

А крюк, оказывается, нужен Сове, чтобы сдергивать всадников с седла.

Еще до начала боя стало ясно, что полковник Солль ищет смерти.

Он не отдавал себе в этом отчета – однако только сумасшедший мог броситься вперед, не дожидаясь основного отряда, нахально, по-мальчишески, по-зверски, круша направо и налево, не соотнося своих сил и сил противника; и счастье полковника, что безумные его действия смешали планы обеих сторон, – стражники, заранее решившие не проявлять особого рвения, теперь вынуждены были ломиться вслед за ним, а разбойники, в свою очередь смущенные небывалым напором, слегка подрастеряли спесь.

Эгерт очень удивился бы, если б в тот момент ему сказали, что он занимается растянутым во времени самоубийством; он, со своей стороны, убежден был, что выполняет долг. Из-под копыт его лошади взметнулись искры затоптанного костра; обрушив сталь в своей руке на чью-то голову, Солль в ту же секунду ощутил, как в плечо ему впивается железная лапа.

Тело его действовало, по своему обыкновению, отдельно от разума, разум еще не успел задаться вопросом, а что это такое, когда руки ухватили напряженную, как струна, веревку; извернувшись, как змея, Солль соскользнул с седла, перекатился в темноте под копытами и сдернул с плеча тройной крюк, который тут же и ушелестел прочь по траве; на смену ему явилась рука с занесенным тесаком – нога Эгерта в тяжелом ботфорте ударила вооруженную руку в запястье. С неба смотрела неподвижная луна; Эгерт снова перекатился, давая возможность чьему-то короткому мечу воткнуться в место, где он только что лежал, вскочил на четвереньки и ударил головой в чье-то круглое брюхо; толстый разбойник оказался несдержан и закричал, Эгерт мельком обернулся на оставшийся за спиною бой и снова отпрыгнул – не глядя. Прямо перед ним оказалась огромная, широкая, как двери, хищно сгруппировавшаяся фигура; выбросив руку со шпагой, Эгерт поймал удар все того же тесака, отвел его в сторону и, используя преимущество в длине своего оружия, атаковал сам. Громила отступил с неожиданной легкостью – и на смену ему из темноты вдруг явился некто, чье оружие было подобно Эгертовой шпаге.