Марина и – Скитальцы (страница 158)

Мне было все равно. Я разучилась бояться, радоваться и злиться.

Слова Флобастера висели надо мной, как рок. «Он оставит тебя и забудет»; первая часть пророчества сбылась с изумительной быстротой.

Мне следовало ненавидеть предателя Луара – но сознание, что я наказана поделом, надломило мою волю и пригасило все сколько-нибудь сильные чувства; все, кроме стыда и раскаяния. Мне не стоило вмешиваться в его судьбу. Роковое представление, погубившее целую семью, было целиком на моей совести – и не только у Луара, но и у Эгерта с Торией тоже достаточно причин, чтобы возненавидеть меня… Впрочем, думать о Луаре у меня просто не было сил.

Не менее больно было думать о Флобастере – вот кого я предала, вот за что и меня предали…

Не раз и не два мне хотелось броситься вдогонку. Мне снилось, что я вижу наши три повозки посреди чиста поля, бегу, спотыкаюсь – и не могу добежать, повозки медленно уплывают за горизонт, оставляя меня в слезах и отчаянии.

Снился и Луар. Как я подбираю его, пьяного, лежащего посреди улицы, – только он не пьян, а мертв, и я напрасно пытаюсь вдохнуть в его грудь хоть немножко воздуха…

Луар как орудие рока. Эта мысль выдавливала из меня жалкую, кривую ухмылку. Поделом вору и мука; я действительно находила странное удовольствие от полной и окончательной глубины своего падения. Поделом; так мне и надо.

Неизвестно, до чего я дошла бы в своем самобичевании; случилось, однако, так, что после очередного представления Хаар не похвалил меня и не поругал, а, приподняв в усмешке кончики своего длинного рта, обнял за талию и дохнул прямо в ухо запахом одеколона:

– Ну что… Созрела, а?

Сердце мое упало. Жестокая судьба изыскала резерв, дабы усугубить мои несчастья; очевидно, во искупление моей вселенской вины следовало испытать и это.

Черные, пронзительные Хааровы глаза насладились моим смятением; жесткая наодеколоненная рука покровительственно взяла меня за подбородок:

– Хороша… Простовата, но по-своему хороша, с перчиком… Пойдем.

Его совершенно не заботило, что в свидетелях этого приглашения-приказа оказалась вся труппа, что героиня покраснела, как томат, ее наперсница на миг задержала дыхание, комик возвел глаза к небу, громила-герой хохотнул, а старуха пожевала челюстями. Очевидно, так у них было принято.

Трудно объяснить, о чем я думала, когда, конвоируемая Хааром, шла с ним через двор большого дома, где он снимал комнату. Голова моя была будто набита ватой, и такими же ватными сделались ноги, а мысли казались уродцами без головы и хвоста, не мысли, а клочки: завтра, может быть, он уважит и эту… труппа уедет из города… или Хаар, или… вспоминать и глотать слезы… ты толкнул меня на это, Луар. Пусть нам всем будет хуже… тебе же будет хуже… ты сам виноват.

Мысль о том, что таким образом я отомщу предателю, не вызвала радости. Хаар плотно задвинул задвижку, прошелся по комнате, приглашая меня оценить ее удобство и богатство; повалился на кровать, не снимая сапог.

– Ну-ка… Повернись-ка вот так…

Авторитетный жест смуглой руки объяснил мне, как именно следует повернуться. Он привык вертеть людьми, будто куклами, подумала я, поворачиваясь, как на торгах.

Хаар покивал, довольный. Щелкнул языком:

– Да, замарашка… Будешь умницей – подарю тебе новое платье, безрукавку и плащ… Что ты хочешь, чтобы я тебе подарил?

Я тупо молчала, и это было плохо. Он нахмурился:

– Язычок проглотила? Ладно… Подарю тебе все по очереди, какую тряпку первой снимешь, таков и подарок будет… Давай-ка.

Внутри меня все скорчилось от стыда; я жалобно подумала, что, какой бы ужасной ни была моя вина, расплата за нее все-таки слишком жестока. Луар, ты видишь?!

Пальцы мои уже возились с застежкой плаща. Не испачкать, подумала я вяло, и бросила плащ на спинку кресла.

– Хорошо, – сказал Хаар, облизывая узкие губы. – Плащик. Получишь. Что потом?

Неужели Флобастер не сумеет меня простить?! Сумеет, но не захочет. Как не захотела бы я на его месте… Хорошо бы вернуться назад, к тому моменту, когда там, в переулке, он просил меня сказать, что я пошутила…

Впрочем, все повторилось бы снова, потому что… Жить без Луара можно, но очень уж тоскливо. Невыносимо.

Я распустила шнуровку безрукавки. Бросила на кресло поверх плаща. Хаар довольно зажмурился:

– Так-так… Ну-ну…

Скорей бы все кончилось, подумала я устало. Заползти бы в какую-нибудь щель, закрыть глаза и обо всем забыть. И не видеть перед собой этой смазливой, самодовольной рожи. И не помнить тех Флобастеровых слов…

Я стянула через голову платье, расшнуровала корсет; нижняя юбка распласталась на полу, как дохлая бабочка. Я подняла ее и, машинально отряхнув, аккуратно сложила на кресле. В одной тонкой рубашке было холодно – впрочем, колотившая меня дрожь имела совсем другое происхождение.

…Нас было пятеро – пятеро приютских девчонок, не внявших запретам и сбежавших на представление бродячей труппы. Гезина в ту пору была еще голенастым подростком на маленьких ролях, Мухи не было вообще, Фантин казался в два раза тоньше, и лирические сцены на пару с Барианом играла Дора – пышнотелая, соблазнительная дамочка; несколько месяцев спустя она ушла фавориткой к богатому аристократу, в замке которого мы жили неделю… Но тогда, в тот день, я ничего этого не знала – я просто купалась в своем восторге, разинув глаза и рот, забыв обо всем на свете, восхищаясь и изнывая от зависти к этой жизни, такой свободной, такой яркой, к этому делу, такому странному и прекрасному, к этим подмосткам, к этим людям, казавшимся мне особенными, исключительными, почти что магами…

После представления, хоть было уже поздно и товарки мои, боясь разоблачения, торопили меня обратно в приют, я пробралась в головную повозку и среди потных полуодетых актеров нашла Флобастера.

Я стала перед ним на колени; я плакала и молила, обещала делать самую тяжелую и грязную работу – пусть только он возьмет меня с собой, я не могу возвращаться в приют…

Он пожимал плечами – зачем, к чему, сами с трудом кормимся, а что, если попечителям приюта это не понравится и они вышлют погоню… На любой земле свои законы – и не бедным странствующим актерам нарушать их. Что ты, девочка…

Мои товарки ушли, не дождавшись меня; поспешность не помогла им – наше отсутствие обнаружилось, все в один голос указали на меня как на зачинщицу, да так оно, по правде, и было… Нас жестоко высмеяли за пристрастие к низменным зрелищам, коим в первую очередь является балаган; я глотала слезы от такой несправедливости и даже пыталась возражать – за что меня высмеяли еще злее и, помучив всю провинившуюся пятерку долгим судебным разбирательством, приговорили к публичной порке.

Не знаю, как бы я это вынесла, – но, к счастью, наказанию не суждено было свершиться.

До сих пор неизвестно, почему Флобастер переменил свое решение и чем он купил попечительницу приюта. Деньгами? Вряд ли. Он пробыл в ее кабинете весь вечер – а глубокой ночью, явившись в спальню и подняв всех на ноги, эта дама с вечно поджатыми губами велела мне собираться, и тогда, еще не веря своему счастью, я уже знала тем не менее, что вот она пришла, моя настоящая жизнь…

…Хаар лежал на кровати, не сняв сапог. Я стояла перед ним в одной рубашке; он сыто щурился, как кот, к которому каждый день является на дом покорная мышка.

…А что делать?! Мышка сама полезла в мышеловку, теперь это ее мир, и можно приспособиться и выжить… Или куда? На улицу? В служанки? Мыть заплеванный пол?

Хаар обнажил в усмешке свои белые зубы:

– Ну же… У тебя уже полно подарочков, и последним будет тонкая сорочка… Из нежного полотна… такого нежного, как твоя шкурка. Ну-ка!

Я стиснула зубы, и на секунду его лицо скрылось из глаз, отгороженное от меня скользящим полотном. Потом я снова увидела его довольный растянутый рот, и сорочка была уже у меня в руках.

Он с хрустом потянулся. Носком одной ноги зацепил за пятку другой, лениво стянул сапог, потом другой; расстегнул на груди куртку и рубашку, обнажив по-звериному шерстистую грудь. Не торопясь, горделиво похлопал себя по причинному месту – мне показалось, что в штанах его шевелится изрядных размеров гадюка. Поманил меня пальцем:

– Утю-тю…

Скрипнули половицы под моими босыми ногами. Я не чувствовала холода; Хаар тяжело дышал, от чего в крупном с горбинкой носу его трепетали черные волоски.

– Ай, славная девочка… Будешь послушной – будешь счастливой, все у тебя будет, как сыр в масле… Иди. – Его пальцы чуть дрожали, он расстегивал пряжку кожаного с бляхами пояса.

Я оказалась рядом с кроватью; благоухая одеколоном, он поймал меня за безвольно свисающую руку, и ладонь его оказалась горячей, как утюг.

– Будешь счастливой… Верь мне…

Я послушно улеглась – и в этот самый момент во мне взбеленилась память.

Ошалевшая от моей бесстыдной покорности, память ревела, как пойманный зверь. Память подсовывала мне картину за картиной – глаза Луара, волосы Луара, хрипловатый со сна голос: «Когда мне было пять лет, я упал в бочку с дождевой водой…» Теплые ладони на моих бедрах. Луар, мой властный сын, мой нежный мучитель… Целомудренный, как дождевая вода… Вот я лежу затылком на расслабленной тонкой руке, я боюсь не то что пошевелиться – вздохнуть, все мое тело затекло до бесчувствия, а Луар все не просыпается, и, скосив глаза, я разглядываю его лицо…