Марина и – Скитальцы (страница 142)
– Тория, – сказал он шепотом. – Тория…
Пламя облизывало его палец с двух сторон, чтобы затем сойтись в единый огонек и устремиться к потолку.
– Тория… – Пламя неподвижной красной точкой стояло у Эгерта в глазах.
– Папа, – шепотом сказал Луар.
– Прости ее. – Отец накрыл свечку ладонью, огонек треснул и погас. – Ты простил?
Луар удивленно молчал. Он не задумывался над тем, должен ли он кого-то прощать.
– Она… Я виноват… Ей… – отец тер ладони, размазывая копоть, – еще больнее… хоть трудно представить… но… чем мне.
– А мне? – удивился Луар.
В большом обеденном зале завели нестройную, но дружную и громкую песню.
– Извини, – выдохнул отец. Луар смотрел теперь в его широкую спину, из-за плеча выглядывал кудрявый мальчик с портрета. – Извини. Но… ей… невозможно видеть тебя. Ты… с каждым днем… все больше похож на отца.
Застольная песня прервалась молодецким хохотом. Под окном хрипло протрубил рожок, издалека ответил другой – патруль объезжал спокойные улицы спокойного города.
Кудрявый мальчик с портрета улыбался лукаво и безмятежно.
– На кого? – тихо спросил Луар.
Эгерт застонал сквозь зубы и обернулся. Луар встретился с ним взглядом – и подался назад.
– На своего отца… На Фагирру, служителя ордена Лаш, который… пытал твою мать.
Внизу тяжело хлопнула дверь. Гости разъезжались, так и не дождавшись хозяина и не жалея об этом; ржанула чья-то лошадь, кто-то выругал лакея, и снова смех, пьяная похвальба…
Луар смотрел, как распрямляются ворсинки ковра на месте, где секунду назад стоял Эгерт Солль.
Он понял сразу и сразу поверил. За плечами у него уже были безумные глаза матери, холодная пьяная ночь и бешеная скачка за ускользающей надеждой.
Ворсинки распрямлялись, как распрямляется трава. Как зеленый луг, где тьма стрекоз, где бродят вверх-вниз красные с черным жучки, где так приятно лежать на спине, раскинув руки, глядя в облака…
…И он лежал на спине, раскинув руки, а рядом, за стеной травы, играли и баловались его родители. Зеленые метелочки стелились, пригибались к земле, чтобы потом медленно распрямиться.
Черные волосы матери сплетались со стеблями, с длинными острыми листьями, с желтыми, как пуговицы, цветами; отец смеялся, ловя ее запястья, опрокидывая в зеленое месиво трав и падая сам, сплетая со стеблями уже свои, светлые, как у Луара, волосы…
Луар бездумно улыбался и смотрел, как у самого его лица вьются по бесконечной невидимой спирали две красно-черные, будто атласные бабочки.
Отец и мать кружились в плотном, почти осязаемом облаке; маленькому Луару казалось, что это облако пахнет, что у него дурманящий запах пыльцы… Он лежал и смотрел в голубое небо, украшенное склоненным стебельком и желто-зеленой гусеницей на его вершине. Ему представлялось, что гусеница – пряжка на небесном платье…
А потом сквозь стену трав протянулись две руки – одна тонкая, белая, с прозрачными ниточками вен, другая жесткая, сильная, загорелая; одна рука легла Луару на лоб, другая деловито почесала его за ухом.
Отец и мать, оказывается, держали в зубах каждый по травинке. Не говоря ни слова, Луар сорвал пушистую метелочку и тоже сунул в рот…
Облако накрыло и его тоже. Будто одеялом…
Они лежали в траве, и подушкой Луару служило плечо матери, а ложем – спина отца.
Бесконечная песня кузнечиков и чей-то заблудившийся поросенок на краю поляны…
И небо.
…Луар поднял глаза. Вместо облаков был высокий сводчатый потолок. На потолке снова лежали тени – его и отца…
Отца. Мир не излечился, мир вывихнулся окончательно – и утвердился в этом противоестественном положении.
Чтобы не свихнуться вслед за ним, Луар снова увидел себя со стороны. И подумал, что хорошо бы умереть. Упасть лицом в ковер…
Но тот же отстраненный холодный рассудок подсказал ему, что он не умрет. От э т о г о не умирают.
– Как ты узнал? – услышал он собственный мертвый голос. Голос со стороны.
Его собеседник молчал. Кстати, подумал отстраненный Луар. Как мне его теперь звать? Просто Эгерт? Господин Эгерт?
– Я похож на него? Да? Я похож?
– Я виноват, – глухо сказал тот, кто был Луаровым отцом. – Но… Я видеть тебя не могу, мальчик мой. Прости, Денек… Я не могу.
С наступлением холодов мы перебрались на постоялый двор – в комнатушки под самой крышей, где скрипел прямо под маленьким окошком флюгер соседнего дома, стонали рассохшиеся половицы и сочно переругивались горничная с кухаркой. Местный конюх в первый же вечер полез Гезине под юбку; Флобастер препроводил его на задний двор, и присутствовавший при разбирательстве Муха сообщил с удовольствием, что «теперь надолго».
Конюх действительно надолго исчез с наших глаз, но конюх – это всего лишь конюх.
Мне было тяжелее. На меня положил глаз хозяин гостиницы.
Невысокий, щуплый, с острыми, как у кузнечика, коленками, лысоватый и хитроглазый хозяин проигнорировал прелести пышногрудой Гезины; я все чаще ловила на себе лукавый, острый взгляд его маленьких черных глаз. Флобастер мрачнел, но молчал; я знала, что мы обязаны хозяину, он уступил нам комнаты за полцены и, следовательно, вправе ожидать от нас благодарности.
Я старалась попадаться ему на глаза как можно реже; завидев тонкую фигурку в конце коридора, я горбилась и начинала хромать. Напрасно; разведка в лице Мухи приносила самые неутешительные сведения: он обо мне справлялся. Его интересовало, когда я ухожу и когда возвращаюсь, и два раза подряд – неслыханное дело! – он снизошел до спектаклей, которые мы давали посреди большого мощеного двора.
Исполнясь черных мыслей, я днями напролет бродила по холодным улицам.
Сколько дней пути потребуется Луару, чтобы добраться до Каваррена? По моим расчетам, разговор с господином Эгертом уже состоялся… Если, конечно, Луару удалось добраться туда невредимым и если господин Эгерт действительно там…
О прочих возможностях и вероятностях я старалась не думать. Я бродила улицами, подолгу околачивалась у городских ворот и жалела об одном: мы не уговорились о встрече. Как Луар меня найдет?! Если, конечно, предположить, что ему захочется меня искать…
Хозяин постоялого двора скоро понял, что я намеренно избегаю его; однажды утром Флобастер вызвал меня для беседы, и был он мрачнее тучи. Накануне хозяин имел с ним долгий и дружеский разговор; скрипя зубами и отводя глаза, Флобастер сухо сообщил мне, что, прежде чем обижать приятного и достойного человека, следует по крайней мере познакомиться с ним поближе.
В комнате меня ждал подарок – бумажная роза и тарелка пирожков; Гезина сообщила с невинным видом, что пару пирожков она уже съела – я ведь не обижусь?
Я повертела в пальцах бумажную розу. Из гущи шелестящих, будто накрахмаленных, лепестков приторно несло ароматическим маслом; Гезина закатила глаза.
…Хозяин сидел в глубоком кресле посреди обеденного зала; мимо него не могла проскользнуть и мышь – если б, конечно, в голову ей пришла идея выйти через парадную дверь. К счастью, сквозь ажурные перила винтовой лестницы я вовремя разглядела щуплую тень – а потому поднялась обратно и, не слушая протестов потрясенной Гезины, выбралась через окно на соседнюю крышу.
Черный кот, вдыхавший ароматы из кухонной трубы, посмотрел на меня, как на сумасшедшую. Неуклюже спустившись на землю и чудом не переломав при этом руки-ноги, я поплотнее запахнулась в плащ и двинулась куда глаза глядят.
Над городом вились причудливые дымы; замерзнув, я зашла в какую-то лавку и долго приценивалась к изящного вида каминным щипцам. Наконец лавочник уступил и согласился на мою цену; разочарованно вздохнув, я пожала плечами и вышла прочь.
Проглянуло реденькое солнышко; по замерзшей мостовой звонко цокали копыта. Из лошадиных ноздрей валил пар. Я шла и думала о Флобастере.
Он спас меня из застенка, именуемого приютом для обедневших девиц благородного сословия, – спас совершенно бескорыстно, он ведь тогда не знал, что, выйдя на подмостки, я принесу немалый доход ему и труппе! Он никогда ни к чему меня не принуждал, всегда позволяя оставаться собой, даже на ту единственную сумбурную ночь я согласилась сама, из любопытства… Его одного не обманули мои надсадные стоны – он оценил мое актерское мастерство, и только. Он знал о философии «картошки» и «шпината»; он видел меня насквозь, он знал обо мне все – до того самого момента, как в жизни моей объявился Луар Солль.
Вряд ли Флобастер станет мною торговать. Нас слишком многое связывает… И все же ему не следовало обнадеживать хозяина гостиницы. Я же понимаю, он его обнадежил… Зачем?!
Я замедлила шаг, и в глазах моих стыли слезы. Вместо того, чтобы заступиться… Из-за денег? Из-за этой проклятой скидки?
Мне показалось, что меня предали. На мостовой застыли обращенные в лед помои; я не поднимала головы и потому сперва увидела лишь высокие дорожные сапоги.
Потом будто что-то толкнуло меня в затылок, я подняла красные глаза – прямо передо мной неспешно шел Луар Солль, и обветренное лицо его было бесстрастно, как у человека, совершающего ежедневную надоевшую прогулку.
– Луар!
Он обернулся – без удивления, будто его то и дело окликают. Брови над отрешенными глазами чуть сдвинулись:
– А… Танталь…
Я готова была поклясться, что он с трудом вспомнил мое имя.
Впрочем, в тот момент мне было не до гордости; я едва удержалась, чтобы не схватить его за рукав: