Марина и – Скитальцы (страница 121)

То были клещи с длинными ручками.

Миновало десять минут, потом еще десять; зрители наконец возбужденно заозирались, и Солль увидел шествовавшего к возвышению судью. Его сопровождал человек в капюшоне – Эгерт знал, кто это. С трудом поднимая ноги, судья взобрался по обшитым бархатом ступеням и тяжело опустился в кресло; Фагирра стал рядом, не поднимая капюшона, и Эгерт почувствовал на себе его внимательный взгляд. Судья прошелестел что-то сорванным голосом – канцелярист подхватил его слова, подобно звонкому эху:

– Введите обвиняемую!

Эгерт втянул голову в плечи, не отрывая глаз от серых разводов на каменном полу. Зал приглушенно зашумел, звякнуло железо – и тогда к Соллю вернулась его способность чувствовать чужое страдание.

Не поднимая головы, он кожей ощутил, как вошла Тория – сплошной комок боли и отчаяния, стянутый упрямой волей; он почувствовал, как первым же взглядом, жадным, полным надежды, она ищет в зале его, Эгерта, и как этот взгляд теплеет, остановившись на нем. Он понял, что она уже все знает, знает об уготованной Эгерту роли – и все равно радуется самой возможности его видеть, и все равно надеется, искренне, как ребенок, надеется на самого дорогого ей человека…

Тогда он поднял голову.

Дни допросов не прошли для нее даром. Встретившись с Эгертом глазами, она попыталась улыбнуться – чуть виновато, потому что искусанные губы не желали слушаться. Черные волосы были убраны с необычайной аккуратностью, глаже, чем всегда; воспаленные глаза оставались сухими. Стражник усадил Торию на скамью подсудимых – она гадливо отстранилась от прикосновения его рук и снова глянула на Эгерта. Тот попытался ответить подобием улыбки, не выдержал, отвел глаза – и встретился взглядом с Фагиррой.

Палач на своем табурете шумно вздохнул, и вздох его пронесся по всему залу, потому что как раз в этот момент установилась мертвая тишина – обвинитель поднялся на помост и резким движением отбросил капюшон.

Эгерт почувствовал ужас Тории – она даже отшатнулась, когда Фагирра глянул на нее. При мысли, что этот человек собственноручно пытал ее, у Солля свело челюсти от желания убить, но пришедший на смену страх вернул все на свои места.

Фагирра начал обвинительную речь, и с первых же слов Эгерт понял, что дело безнадежно, что Тория обречена и пощады не будет.

Фагирра говорил ровно и просто, люди слушали его затаив дыхание, и только в задних рядах не умолкал шепот – слова обвинителя по цепочке передавались на площадь. Из речи его, взвешенной и выверенной, как произведение ювелира, неоспоримо следовало, что декан давно уже собирался отравить город и что дочь, конечно же, помогала ему; Фагирра упоминал такие детали и приводил такие доказательства, что у Солля заныло сердце: или в университете долгое время работал шпион ордена Лаш, или Тория под пытками рассказала о самых личных, самых потаенных деталях из жизни отца. Толпа исполнялась негодованием – Эгерт чувствовал, как праведный гнев проникал по цепочке за стены суда, как человеческое море на площади наливалось глухим озлоблением и жаждой расплаты.

Тория слушала, внутренне сжавшись, – Эгерт чувствовал, как она пытается собрать воедино разбегавшиеся мысли, как вздрагивала от обвинений, как от ударов. Надежда ее, вспыхнувшая было при виде Солля, теперь гасла понемногу, как дотлевавший уголек.

Внимательно взглянув на Эгерта, Фагирра закончил, накинул капюшон и отошел к судейскому креслу; по знаку судьи на помост один за другим стали подниматься свидетели.

Первому, толстому торговцу, было труднее всего – он не знал, что говорить, и только невнятно жаловался; его слушали с сочувствием, всякий человек из толпы мог сказать на его месте те же слова. Все, кто поднимался на помост вслед за торговцем, так и поступали – жалобы повторялись и повторялись, женщины плакали, перечисляя свои потери; толпа притихла, впав в тоску.

Наконец список свидетелей Мора иссяк – какой-то парень из толпы рвался высказаться по собственному почину, но его быстро убедили заткнуться; все взгляды, посуровевшие, угрюмые, устремились на обвиняемую – Эгерт ощутил удар ненависти, всей силой пришедшийся по Тории. Беззвучно застонав, он рванулся к ней, желая прикрыть и защитить, – но остался сидеть на месте, в то время как судья прошелестел, а канцелярист повторил, что сейчас обвинитель допросит подсудимую.

Тория встала – одно это движение стоило ей мучительного усилия, Эгерт чувствовал, как вздрагивал каждый нерв ее, каждая натянутая мышца. Поднявшись на помост, она мельком взглянула на Солля – Эгерт подался вперед, мысленно поддерживая, обнимая, успокаивая. Фагирра встал у помоста – по телу Тории прошла судорога, будто близкое присутствие плащеносца было ей невыносимо.

– Верно ли, что декан Луаян был вашим отцом? – звучно спросил Фагирра.

Тория – Эгерт знал, какого усилия ей это стоило, – повернула голову и глянула ему прямо в лицо.

– Декан Луаян есть мой отец, – ответила она хрипловато, но громко и твердо. – Он умер – но в памяти тысяч знавших его он есть.

Зал, притихший было, зашептался.

Губы Фагирры чуть дрогнули – Соллю показалось, что он собирался улыбнуться:

– Что ж… Дочерние чувства похвальны, но они не оправдывают гибели сотен людей!

Эгерт ощутил, как Тория рывком пыталась преодолеть свою боль и свой страх:

– Эти люди погублены вами. Палачи в капюшонах, теперь вы рыдаете о своих жертвах?! В ту ночь, когда явился Мор, – она обернулась к залу, – в ту самую ночь…

– Не тратьте лишних слов, – резко оборвал ее Фагирра. – В ту самую ночь вы и ваш отец проводили некие магические действа в наглухо закрытом кабинете… Да или нет?

Эгерт понял, как ей страшно. Фагирра стоял рядом, вцепившись взглядом в ее воспаленные глаза; Тория зашаталась под его напором:

– Да… Однако…

Широким красноречивым движением Фагирра обернулся к судье, затем к залу:

– Всю ночь в кабинете декана горели сотни свечей… Ваши близкие были еще живы. Наутро завыли собаки по всему городу – а ваши близкие были еще живы, но вот явился вызванный чародеями Мор…

– Неправда! – хотела крикнуть Тория, но голос ее сорвался. Будто умоляя о помощи, она глянула на Солля – и он увидел, как умирала ее надежда.

– Неправда… – эхом донеслось из угла, где притаились студенты; толпа зарокотала так, что канцеляристу пришлось постучать по столу, а стражникам – вскинуть пики.

Ободренная неожиданной поддержкой, Тория вновь смогла овладеть собой, и Эгерт ощутил почти воочию, как сквозь сгущавшуюся в ее сознании черную пелену прорывалось яростное желание сопротивляться, обвинять:

– Неправда, что Мор явился по воле моего отца… Это орден Лаш призвал к нам смерть. Кто из вас знает, что есть орден Лаш на самом деле?! Кто из вас знает, что за планы они вынашивают под капюшонами? И кто из вас не подтвердит, что за всю жизнь мой отец никому не причинил зла… Кто-нибудь, хоть один из вас, припомнит, чтобы он обидел хоть собаку? С помощью магии или без нее, но он служил университету десятки лет… Он творил добро, и это он спас всех вас от Мора, он закрыл нас своим телом… Он отдал свою жизнь, а теперь…

Тория покачнулась от внезапно всколыхнувшейся боли – пытки оставили на ее теле множество страшных отметин, Эгерт до крови укусил себя за руку. Толпа глухо гудела; удивленные люди так и сяк повторяли друг другу слова обвиняемой, передавая их на площадь, и в чьей-то душе, возможно, зашевелилось посеянное этими словами сомнение. Студенты повернулись друг к другу спинами, образуя как бы живую крепость, оплот защитников Тории; краем глаза Солль заметил господина ректора, державшегося за сердце, протискивавшегося к выходу.

Фагирра, невозмутимый, с чуть приподнятыми уголками бледного рта, проронил негромко:

– Вы усугубляете свою вину, совершая словесное преступление против Лаш…

Тории мучительно трудно было заговорить снова:

– Вы… не привели ни одного веского доказательства вины моего отца. Все, что вы говорили… ничего не… У вас нет… ни доказательств, ни… свидетелей.

Она говорила все тише и тише. Пытаясь разобрать ее слова, толпа примолкла, и в душном воздухе зала слышны стали только поскрипывание подошв да сдерживаемое дыхание сотен людей.

Фагирра улыбнулся-таки:

– Свидетель есть.

Тория хотела что-то сказать, она уже вскинула голову, изливая на Фагирру весь свой гнев и презрение, но осеклась и замолчала. Эгерт почувствовал, как вся ее сила, вся воля истекали куда-то, уходили, как вода сквозь разомкнутые пальцы; надежда, еще теплившаяся до этой минуты и помогавшая бороться, последний раз дрогнула – и умерла. В наступившей тишине Тория повернула голову и встретилась глазами с Эгертом.

Он сидел один на бесконечно длинной скамье, скорчившийся, обреченный на предательство; в глазах Тории стоял тоскливый вопрос, на который Солль не мог ответить. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и он чувствовал, как боролись в ее душе жалость, отчаяние, презрение к его слабости; потом на смену им пришла смертельная усталость. Тория медленно опустила голову, сгорбилась и, волоча ноги, без единого слова вернулась на свое место.

Несколько секунд в зале все еще было тихо, потом, быстро нарастая, пронесся гул; канцелярист хотел было ударить по столу – едва заметным движением Фагирра остановил его, и никем не сдерживаемый зал какое-то время свободно изъявлял и удивление, и возмущение, и гнев по отношению к колдунье, сдавшейся перед лицом неопровержимых доказательств.