Марина и – Петля дорог (страница 63)
Она всматривалась, забыв приличия. Вернее, пыталась всмотреться.
Нет, так ничего нельзя сказать наверняка. Голос. Создатель, дай ему голос, пусть заговорит…
— Женщина, чисто ли твое сердце?
Верховный Толкователь — если только это был он — говорил шепотом. Ирена обмерла.
— Ждешь ли совета по совести? Или тебя заботит, как обмануть Провидение?
Странная акустика в этом склепообразном небоскребе. Звуки множатся, кажется, что Толкователь говорит отовсюду. Ниточки-звуки, звуки-лоскутки, собирающиеся в единый клубок, и этот голос…
Голос, который она впервые услышала в телефонной трубке. «Алло, Ирена? Это Ирена?..»
— Жду, — сказала она хрипло.
А вдруг у разговора есть свидетели? И он дает ей понять, что приличия следует покуда соблюдать?..
Она вдруг увидела себя его глазами. Постаревшая, подурневшая, забывшая о косметике, в платке до бровей…
Она заплакала. Без горечи — просто разом хлынули накопившиеся за долгое время слезы.
«Так это верховный Толкователь желает меня допросить… для установления… меры моей вины? — Я всего лишь рыцарь, Ирена…»
Этот указ издан… для того, чтобы Анджей нашел ее?
Он ждал? Ждал, что она придет?!
Темный силуэт пошевелился. Она вызывает у бывшего мужа сочувствие? Брезгливость? Замешательство?
— Зачем ты это сделал, — сказала она шепотом. Если сторонний свидетель и услышит ее — спишет эти странные слова на бессвязный лепет испуганной женщины…
— Боишься ли ты кары, или хочешь получить вознаграждение? — человек в темноте повысил голос, и Ирена обмерла, и горячие слезы не ее лице враз остыли.
ТОТ голос или…
Анджей, это ты или не ты?!
Человек в темноте ждал ответа. Ей казалось, что еще немного — и она разглядит черты лица…
Молчать дальше было невозможно.
— А что вы думаете о смертной казни? — сами собой спросили ее губы.
Будто пароль.
Темный силуэт помедлил — и отступил в один из боковых черных провалов.
И уже уходя, верховный Толкователь на секунду угодил в отблеск факела. И Ирена увидела его лицо.
…Раньше дом принадлежал местному богатею. Собственно говоря, это был не единственный его дом; в один прекрасный день богатею подошла пора жертвовать, причем в особо крупных размерах, и ничего странного в этом не было, потому что род занятий у богатея был, мягко говоря, не вполне человеколюбивый. Богатей был разбойничьим атаманом, и для покрытия совершенных и задуманных злодеяний требовались все новые, все более крупные, все более добрые дела…
Богатый разбойник пожертвовал ближним свой лучший дом в пригороде, и на весах Провидения снова установилось равновесие. Несмотря на мзду, взимаемую разбойником с уличных торговцев, задушенного удавкой конкурента и разграбленный купеческий обоз.
Обо всем этом Ирена узнала много позже. А пока ее привели, ослабевшую и не сопротивляющуюся, на широкий двор за высоченным внешним забором и приземистым внутренним, причем по узкому коридору между двумя заборами взад-вперед бродили псы той же породы, что и теленок-Сэнсей…
Было утро. Ночь прошла в темном закоулке дворца Толкователей; Ирене не объясняли, чем она провинилась, но товарищем ее по заточению оказался слабоумный парнишка лет шестнадцати, а из разговоров слуг, на время превратившихся в стражников, она заключила, что среди толп, протекавших, как песок, сквозь пальцы Толкователей, сумасшедшие вовсе не были редкостью…
Она смотрела перед собой, но видела не забор, не поленницу и не рассохшуюся бочку посреди двора. Перед ней стояло лицо верховного Толкователя — такое, каким она его увидела в последнее мгновение их встречи…
Тогда, в первый миг, ей показалось, что она УЗНАЛА его, что бывший муж и бывший моделятор действительно обезумел, сделался Толкователем до мозга костей и не играет роль — врос в нее по самое горло…
Эти несколько первых минут были самыми страшными.
Потом — ее уже взяли под локти, уже вели коридорами — память услужливо вернула картинку, и, снова всматриваясь в лицо главного в этом мире человека, она чуть не застонала от облегчения.
Верховный Толкователь никогда не был Анджеем Кромаром. Он был всего лишь самой большой, самой красивой куклой в этом игрушечном мире, и если он и желал допросить под Высокой Крышей сочинительницу Хмель — то никак не в качестве бывшей жены…
Вероятно, на него, как и на рыцаря Река, большое впечатление произвел рассказ «О раскаявшемся».
…Рек, вероятно, волнуется. И, что скорее всего, уже никогда ее не дождется… Хотя кто знает. Вот если бы верховный Толкователь узнал в бедной женщине «сочинительницу Хмель» — дело обернулось бы действительно плохо; Ирена передернулась. Хорошенькая картинка — от нее требуют, возможно, с помощью палача, объяснений относительно «Раскаявшегося» — а она, написавшая этот рассказ, так и не удосужилась прочесть его!..
Но верховный Толкователь не узнал ее. Он просто принял ее за сумасшедшую.
Ждать пришлось долго. В углу двора двое тощих мужиков качали насосом воду, причем один то и дело сачковал, работая вполсилы, а второй, добросовестный, надрывался, оттопырив слюнявую губу… Вероятно, первому вскоре следует ждать наказания от Провидения, а второму, наоборот, награды…
Или на территории приюта для умалишенных законы Провидения действуют как-то по-другому?
Ирена сидела на деревянной колоде. Слабоумный парнишка бродил рядом, подбирал что-то с земли, разглядывал, нюхал и пробовал на зуб. Ирена старалась не смотреть в его сторону.
…Что было в том рассказе? Если люди жгли дорогую бумагу, опасаясь хранить написанный на ней текст?
После примерно полуторачасового ожидания новоприбывших провели в дом. Ирена поразилась — почти везде бывшее богатство было аккуратно снято со стен вместе с дубовыми панелями, шелковыми гобеленами и бронзовыми светильниками. Голые стены, от пола до потолка, грубый дощатый пол — вероятно, чтобы умалишенные ничего в припадке не попортили.
Зато комната, куда их в конце концов привели, сохранила прежнюю роскошь и даже, вероятно, преумножила. В комнате обнаружился невысокий седой старичок с красными прожилками на носу — он раскричался, досадуя на слуг, которые привели «безумцев» не в смотровую, как было велено, а прямо в кабинет…
Паренек, Иренин спутник, ежился и втягивал голову в плечи. Смотровая оказалась мрачным залом с вмонтированными в столбы железными кольцами, деревянными скамьями у стен и каменным колодцем посередине; Ирена поджала губы. Кто чего боится — то с тем и случится. Зря Семироль насмехался над ней, считая трусихой. В предыдущей МОДЕЛИ для Ирены нашлось ретивое правосудие, а здесь, по-видимому, тюрем нет, зато найдется кое-что поэкзотичнее…
Впрочем, все оказалось вовсе не так трагично.
Старичок с прожилками на носу оттянул веко слабоумному парнишке, жестким пальцем ткнул ему куда-то под ребра и, когда парнишка дернулся, удовлетворенно кивнул:
— Пойдешь дрова рубить…
На Ирену лекарь кинул один только мимолетный взгляд. На лицо — и на округляющийся живот.
— Прясть, ткать обучена?
Ирена покачала головой.
— Убирать будешь…
Десять минут спустя ей пришло в голову, что следовало похвалиться грамотностью и напроситься тем самым на работу почище. Но подходящий момент давно миновал, носатый старичок ушел, а Ирена легко и без проволочки оказалась зачислена в нестройные ряды здешних обитателей — убогих рассудком…
— Пахнет… еда, — восхищенно сказал слабоумный парнишка.
По просторным коридорам действительно разносился густой, сытный запах не особенно изысканной, но наверняка жирной и плотной пищи.
ГЛАВА 11
«Приют для убогих» вмещал в себя самую разнообразную публику, и каждый из его узников-обитателей был убог по-своему. Кроме сумасшедших, к которым теперь относилась и Ирена, здесь было несколько беспомощных стариков, пара калек, горбатый карлик с печальными глазами и человек десять ребятишек — сирот, в разное время подобранных под разными плетнями.
Все они жили вместе, и свобода их ограничивалась только забором. Ну и, разумеется, природным «убожеством» каждого — так, например, колченогий мужичонка Лобз не мог самостоятельно спуститься с высокого крыльца, а бедная умалишенная Флея верила, что сидит в железной клетке три на три шага, и никогда не распрямлялась в полный рост — чтобы не удариться о воображаемые прутья… Некто Горох, широкоплечий крестьянин с повадками императора, время от времени принимался насаждать в приюте жесточайшую и бессмысленную диктатуру — но после нескольких розданных Горохом оплеух и какой-нибудь показательной порки тирана настигало вездесущее Провидение. Сраженный новой внезапной хворью, он надолго исчезал со двора, отлеживался где-то в дальнем углу, и всякий раз ему было все труднее оклематься, и всякий раз его товарищи надеялись, что он не оклемается вовсе…
Постоянного персонала в приюте не было. Ежеутренне ворота открывались, пропуская двух-трех хмурых добровольцев, иногда знакомых, но чаще новых. Добровольцы разбредались по дому в поисках работы, носатый старичок, исполняющий обязанности директора и главврача, направлял их. Брезгливо морщась, работнички прибирали за немощными, не встающими с соломенных тюфяков, утирали сопли слабо сопротивляющимся детям, стирали и мыли, помогали колченогому Лобзу спуститься с крыльца — словом, исполняли всю рутинную, порой исключительно грязную работу. Никому за это не полагалось ни гроша — расплачиваться предстояло Провидению…