Марина и Сергей Дяченко – Vita Nostra. Собирая осколки (страница 8)
Половина третьего ночи. Потом без четверти три.
– Пошли пешком, – сказал Пашка. – К шести как раз дойдем. Или по дороге поймаем попутку… Смотри, какие звезды. Это будет крутая прогулка.
Артур кивнул, поднял со скамейки свой рюкзак, закинул на спину. Пашка почувствовал странную радость – будто они вместе идут в школу, снова в прежнюю, снова в один класс, к неудовольствию учителей и психологов…
У обоих были мощные фонарики, но использовать решили один – экономить батарейки. За первые полчаса вышли из города, и только две машины попались им на этом пути. Обе – встречные, ни одна не остановилась.
– Надо подумать, что мы скажем маме, – нарушил молчание Артур. На тихой дороге под звездным небом идея панически бежать из Торпы вовсе не казалась такой очевидной. – И пусть ма не говорит отцу, пусть дождется из рейса.
– И что мы скажем бабушке, когда позвоним. – Пашка посветил фонариком далеко вперед. Прямо за городом колосилось поле, и в свете фонаря по нему ходили волны.
– Красиво, – сказал Артур. – Мы скажем, что… говорю же, надо подумать.
И они пошли дальше, и шли еще около часа, пока издалека не донесся странный звук. Поначалу такой тихий, что они не сразу поняли, что это. Гул, стрекот, шелест, скрип. Но уже через пару минут из-за холма вынырнула цепь огней. Странные механизмы с вращающимися челюстями, с близко посаженными яркими фарами шли через поле косой шеренгой.
– Комбайны! – удивился Пашка. – Ночью!
Фонарик сделался не нужен. Пашка и Артур увидели на дороге свет – и свои длинные черные тени впереди, через секунду поняли, что фары бьют прямо в спину, еще через полсекунды отскочили к обочине, пропуская колонну пустых грузовиков-зерновозов.
– И вот так мы оказались в самом центре ночных сельхозработ, – желчно пробормотал Артур.
– Прут, как слепые. – Пашка закашлялся от пыли. – Не видят, что ли, живых пешеходов?
Цепь огней в поле приближалась, будто комбайны не собирались делать разницы между колосьями и людьми.
– Они же не поедут по дороге, – растерянно сказал Пашка. – Чисто технически…
– Чисто технически тут пешеходы ночью не ходят, – отозвался Артур. – А уборка зерновых ночью – обычная практика в некоторых регионах…
Конечно, у него всегда была пятерка по биологии.
Пашку накрыло будто липкой сетью:
–
– Он не начальник сельхозкооператива, – сурово отозвался Артур. – Он не распоряжается комбайнами. Это совпадение.
– Артур, – взмолился Пашка, чувствуя, как заливается потом спина. – Пойдем скорее, пожалуйста. Ты же сам сказал, это всего лишь комбайнеры, они убирают пшеницу…
– Это рожь.
– Ну и тем более! Надо идти, мы больше чем полдороги прошли!
Строй комбайнов был совсем близко, правофланговый задевал обочину вертящейся челюстью. Фары превращали ночь в день; Артур оттащил зазевавшегося Пашку подальше, и огромное, окутанное облаком дыма механическое чудовище пролязгало мимо. В окне мелькнул силуэт человека, вскинувшего руку в очень неприличном жесте.
– Все они видят, – пробормотал Пашка. – Пошли!
Они переждали зерновозку, идущую вслед за комбайном, протерли глаза от пыли и мельчайшей соломы и, прикрывая лица рукавами, стараясь поменьше дышать, побежали бегом. Звук моторов отдалился, снова сделалось темно, Артур и Пашка перешли на шаг. Поле справа было выкошено и казалось растерянным, поле слева все так же покачивало тяжелыми колосьями, будто насмехаясь.
– Артур, – сказал Пашка, чтобы только не молчать на ходу. – А как ты думаешь, новые колосья знают, что случилось со старыми? У них есть генетическая память?
– Ага, – пробормотал Артур. – Они передают опыт из поколения в поколение. Пишут об этом книги и слагают песни…
Пашка коротко рассмеялся. Впереди уже виднелась лесополоса на краю поля.
– Если они просто растут, – продолжал Пашка, – и думают, что ничего плохого не случится… А что может быть плохого? Разве что засуха, но сейчас есть разные средства, поливальные машины…
Артур остановился:
– Кстати, о поливальных машинах. Мне нужно поссать.
– Посветить тебе? – предложил Пашка.
– Да пошел ты! Иди вперед, я догоню.
И Пашка пошел, подсвечивая фонариком неровную пыльную дорогу, то и дело поправляя лямку рюкзака, стараясь думать о простом и приятном – например, что за девчонки будут в учебной группе. Обычно на его специальность набирали только парней, но в последние годы, говорят, девчонок стало не в пример больше и они крутые… Раньше Пашка стеснялся знакомиться. Два раза так бывало, что за него знакомился Артур, а Пашка приходил потом на свидание. Но все равно тогда ничего не вышло…
– Эй, ты где там?
Он повернул луч фонарика на дорогу позади. Дорога просматривалась метров на двести, Артура не было. Покачивалась неубранная пшеница… то есть рожь.
– Придурок, – сказал Пашка. – Ты решил как Лора? В прятки поиграть? Сейчас?
Вдалеке послышался знакомый рокот. Показались огни – звено комбайнов возвращалось теперь с другой стороны поля.
– Артур! – Пашка закричал. – Выходи, где ты?!
Он добежал до места, где оставил брата. Кинулся в море колосьев, прошивая стебли лучом фонарика, надеясь вот-вот натолкнуться на сидящего (лежащего?!) человека. Не нашел ни следов Артура, ни его рюкзака. Вокруг уже было светло от набегающих фар. Челюсти комбайнов подсекали, скручивали стебли и вытряхивали зерно, казалось, все поле пришло в движение – горит огнями, рычит моторами. Колосьям, привыкшим за свою короткую жизнь, что все в мире происходит легко и размеренно, было так же страшно, как Пашке теперь. Мир не такой, как ты думаешь, колосок…
Комбайны шли со скоростью электрички. Пашка еле успел выскочить на дорогу и с нее убежать на сжатую часть поля, где стерня пыталась проколоть ноги даже сквозь подошвы кроссовок. Ближайшее чудовище прошло там, где Пашка только что стоял, и вместе с соломой и пылью невысоко подбросило в воздух округлый темный предмет.
Рюкзак Артура.
Пашка сел на землю, глухой, почти слепой, потому что фары отдалялись, а фонарь он, кажется, потерял.
Обе части поля, разделенные дорогой, остались теперь голыми, выбритыми, только кое-где, далеко друг от друга, стояли чудом выжившие колоски – в таком же шоке, как Пашка сейчас. Комбайны затихли, исчезли, будто их не бывало. Зато начало светлеть небо – очень чистое, без единого облачка. Бледнели звезды. Пашка поднялся; он не уйдет отсюда, пока не отыщет брата. То, что от него осталось.
Главное, что предстояло Сашке в этом разговоре, – избавиться от сочувствия к маленькому Вале. Сочувствие – яд, жалеть мальчика сейчас – значит дольше его мучить.
– Мы присядем вот здесь, на скамейку, и поговорим…
Сашка видела его насквозь: снаружи холодец повседневности, чуть глубже глина заурядности, мягкость, уступчивость, инфантильный конформизм – и золотой отсвет из глубины, там, где под обыденностью спит несказанное Слово. Сокровище внутри и мусор, облепивший снаружи, – Сашке захотелось препарировать мальчика на месте, прямо сейчас, чтобы вернуть Речи гармонию. Валя почуял ее внутреннее движение – и сжался, замкнулся в себе, отделяясь, прячась от действительности.
– Ты думал, что мир безопасен и добр. Это правда. Он таким и задуман. Но за его доброту кто-то должен расплачиваться…
Сашка сделала паузу. Мальчик не поднимал глаз и вряд ли слышал ее.
– Потом ты поймешь, что я права и то, что я делаю, – ради сохранения реальности, какой ее знает большинство людей. Ты поймешь, как устроен мир на самом деле и какое место ты в нем занимаешь. И все будет очень хорошо. Но сейчас, Валя, тебе придется просто делать то, что я скажу.
– Вы мне никто, Александра Игоревна. – Он поднял бледное, сосредоточенное лицо с играющими желваками. – Я все расскажу маме.
Он сопротивляется, подумала Сашка. Даже сейчас, когда она сломала его представление о мире и серьезно его напугала, он сопротивляется. Надежда есть.
– Шанин Валентин Валентинович, – сказала она официальным голосом. – Учитывая ваши предыдущие достижения, вы зачислены в Институт специальных технологий в виде исключения без экзаменов. Первого сентября вы должны быть в городе Торпа, улица Сакко и Ванцетти, двенадцать.
Он посмотрел ей прямо в глаза – услышав знакомое название.
– Торпа?!
– Очень славный маленький город.
– Мама не отпустит меня в Торпу, – сказал он с нервным смешком. – Это совершенно… исключено.
– Видишь ли, – Сашка вздохнула. – Она и моя мама тоже, поэтому я не допущу, чтобы с ней случилось что-то по-настоящему серьезное…
– Что… случилось, какое серьезное?! – Он дернулся.
– …Но меня в свое время она отпустила в Торпу. Хотя очень не хотела. Так сложились обстоятельства. Понимаешь?
– Зачем я вам нужен? – спросил он шепотом. Сашка услышала в его вопросе свои собственные интонации. Давным-давно. Перед лицом Фарита Коженникова.
Она задумалась: может быть, попытаться ему объяснить? Невозможно, нет. Он не готов. Все равно что чеканить монету из куска глинозема.
– У тебя есть два месяца лета, – сказала она. – Отдыхай, гуляй, купайся. Ничего не говори родителям, вообще никому ничего не говори. Сделать так, чтобы мама отпустила тебя в Торпу, – моя забота.
– Не отпустит! – сказал он убежденно. – Ни она, ни отец!
Сашка грустно улыбнулась.