Марина Геращенко – Семья – не приговор (страница 1)
Марина Геращенко
Семья – не приговор
Их мир пах мелом, макулатурой и яблоками из соседнего сада. Мир, умещавшийся между школой и рекой, где время текло медленнее, чем тихая вода в омуте.
Семён заметил Иру в восьмом классе. Не то чтобы не видел раньше – просто в тот день, когда она, споря с учителем физики о какой-то формуле, залилась краской, но не сдалась, он увидел не просто соседку по парте, а человека. Она была хрупкой, почти прозрачной, с тонкой шеей и тяжелой темной косой, но взгляд у нее был твердый, ясный, словно она уже тогда всё просчитывала на несколько ходов вперед.
После урока он догнал ее в коридоре, гремя ранцем о ляжки.
–Ты его, Петровича, совсем с ума свела, – ухмыльнулся Семён, шагая рядом. – Он аж покраснел, пока ты ему про сопротивление среды доказывала.
Ира поправила ремень ранца, не глядя на него.
–А он был неправ. Формулу неверно применил.
–Да кому эта твоя формула нужна? – Семён махнул рукой. – Вот посади картошку, собери – это дело. А тут какие-то цифры в воздухе.
Она наконец остановилась и посмотрела на него. В её глазах вспыхнули смешинки.
–Без цифр, Сём, твоя картошка не взойдет. Урожайность посчитать надо, удобрения, рентабельность. Это и есть жизнь – сплошная математика.
–Ну уж нет, – уперся он руками в бока. – Жизнь – это чтобы пахло землей после дождя. И чтобы хлеб из печи. Твоего Петровича от одного такого запаха в обморок унести можно.
Она рассмеялась, и этот звук был таким ясным, таким точным, будто она и смеялась по какой-то правильной, единственно верной формуле. С той минуты он решил, что этот смех должен звучать рядом с ним всегда.
Их любовь зародилась не в буре, а в тишине. В молчаливом понимании, когда не нужно много слов. Первый поцелуй случился не под луной, а в пыльном школьном подвале, куда они спустились за старыми гербариями. Столкнулись в полутьме.
–Ой! – только и успела выдохнуть Ира, а он уже обхватил её за плечи, чтобы она не упала.
Он чувствовал, как тонкие кости её плеч дрожат под грубой тканью школьного платья. Они замерли. Пыль стояла столбом в луче света из приоткрытой двери.
–Ира… – прошептал он, сам не зная, что хочет сказать дальше.
Она не отстранилась. Просто подняла на него свои огромные, ясные глаза. И он прикоснулся губами к её щеке. Она вздохнула, и этот вздох пах пылью, тайной и вечностью.
Потом был институт в одном городе. Снимали угол в старой квартире, жили на его стипендию и её подработки. Вечерами, когда учебники сливались перед глазами, он растирал её уставшие плечи.
–У тебя пальцы, как грабли, – ворчала она, уткнувшись лбом в раскрытый учебник по налогообложению.
–Ага, грабли золотые, – бубнил он, не останавливаясь. – Терпи, главный бухгалтер. Будет тебе и кондиционер в кабинете, и кожаное кресло.
–Мне бы твою зарплату вовремя получать, агроном, – она обернулась и ткнула его в лоб карандашом. – Обещаешь?
–Конечно, – он поймал её руку и прижал к груди, где стучало сердце. – Всё, что заработаю. Тебе. Нашей семье. Всегда.
Свадьбу сыграли скромную, сразу после защиты дипломов. Семён, красный как маков цвет, не выпускал её руку всю церемонию. Потом, на крики «Горько!», он шепнул ей, целуя:
–Всё, ты теперь моя. Как родная почва. Буду холить и лелеять.
–Только смотри, агроном, удобряй как положено, – прошептала она в ответ, и губы её дрогнули в улыбке.
Они переехали в небольшой дом на краю села. Жизнь обрела ритм, созвучный ритму земли. Рождение Миши стало для них закономерным, прекрасным завершением своей вселенной.
Семён осторожно держал маленький свёрточек в роддоме, боясь дышать.
–Вот подрастёшь, сынок, – бормотал он, – покажу тебе, как колос наливается. И трактор поводить дам. А ночью звёзды будем смотреть – я все созвездия знаю.
Ира, бледная и прекрасная на подушке, улыбалась.
–Не перегружай его, мечтатель. Пусть сначала ходить научится.
–Он у нас всё сможет, – с непоколебимой уверенностью сказал Семён, глядя на крошечное личико. – Правда, Ир? Наш Миша. Наша новая жизнь.
Основа была крепка, фундамент – проверен годами. Казалось, теперь ничто не может поколебать эту постройку под названием «семья».
Первые трещины были тонкими, почти невидимыми. Словно на идеально отшлифованном стекле их общего будущего.
Миша не торопился улыбаться. Он долго, неотрывно смотрел на мобиль над кроваткой, но взгляд его был отстранённым, будто он видел не милых плюшевых коровок, а нечто за ними, недоступное остальным. Он плакал тихо и монотонно, если нарушали привычный порядок.
Ира читала все книжки, твердила: «Все дети разные, он просто такой, созерцатель». Но в её глазах уже поселилась тень.
Однажды вечером, когда Мише было около двух, а он всё не отзывался на имя и не смотрел в глаза, Семён не выдержал. Он посадил сына перед собой на ковер.
–Ну, Мишаня! Папа! Где папа? – Он тыкал себя пальцем в грудь. – Па-па! Давай, сынок, посмотри на меня.
Мальчик вертел в руках одну и ту же машинку, поднося колесо к самым глазам и покачиваясь.
–Сём, не надо, – тихо сказала Ира с порога кухни. – Он устал.
–Что значит «не надо»? – Семён повысил голос, чувствуя, как нарастает беспомощная злость. – Он должен научиться! Он должен понимать! Па-па! Ма-ма!
Миша, испуганный резким звуком, зажмурился и издал тонкий, пронзительный звук. Машинка упала на пол.
–Вот видишь! – в голосе Иры прозвучал упрек. – Ты его пугаешь. Он не как все.
–А каким он должен быть? – Семён встал, разводя руками. – Я не понимаю, Ира! Что мы делаем не так?
Диагноз прозвучал в кабинете детского невролога в областном центре. Слова были сухими, медицинскими. Ира сидела, сжав в белых пальцах сумку, и кивала. Семён смотрел в окно на серый больничный двор. В ушах стоял звон.
Выйдя из кабинета, они молча дошли до машины.
–Значит, так, – первой нарушила тишину Ира, и голос её был странно ровным, деловым. – Нужно найти дефектолога. И логопеда. Я уже слышала про одну женщину в райцентре. И карточки эти специальные… Пекс, кажется.
–Какие еще карточки? – глухо спросил Семён, уставившись на руль. – Что это вообще значит, Ира? Это… это лечится?
Она повернулась к нему. В её глазах не было слез. Была только стальная решимость.
–Это значит, что наш сын – другой. И нам нужно научиться жить по-другому. Поможешь?
Он хотел крикнуть: «Конечно, помогу! Я же его отец!» Но слова застряли в горле комом. Он просто кивнул.
С этого дня их миры начали расходиться. Ира бросилась в борьбу с фанатизмом первооткрывателя. Её мир сжался до размеров детской, до звуков логопедических песенок.
Как-то раз, вернувшись из длительной командировки, Семён застал её сидящей на полу лицом к лицу с Мишей. Она держала карточку с рисунком яблока.
–Съесть. Миша, хочешь съесть? – она говорила устало, но настойчиво. – Дай карточку. Дай карточку «яблоко».
Мальчик раскачивался, глядя в стену.
–Да отдохни ты, – Семён вошел в комнату. – Давай я с ним посижу.
Она даже не обернулась.
–Ты не умеешь. Он не реагирует на тебя. У него сейчас должен быть режим. Иди, Сёма, поешь, там на плите.
–Я не есть хочу, я с сыном пообщаться хочу! – в голосе его прорвалось раздражение.
Она наконец посмотрела на него. Глаза были огромными, с темными кругами.
–Вот видишь? Ты уже злишься. А ему нельзя. Ему нужна тишина и порядок. Пожалуйста, просто иди.