Марина Генцарь-Осипова – Хранители семейных историй. Цикл «Пиши как художник» (страница 15)

А как все начиналось! Она блистала в волосах Марии Александровны. Лекции, диспуты, студенческие вечеринки. Маша никогда ее одну не оставляла. Всегда с собой брала. Амулетиком называла. И не зря. Шпилька – свадебный подарок. Петя сам ее сделал, из серебряного иконного оклада вытянул.

И маленькая Тошенька с ней играть любила. Хорошо они жили – Маша с Петей, и их маленькая доча. Хоть и в одной комнатушке, а дружно.

Что потом случилось, Шпилька помнила плохо. Петя куда-то пропал. Маша стала рассеянной, вот и в тот день пучок толком не заделала. Шпилька все время боялась вывалиться и упасть на грязную мостовую.

Вокзал. Шум, народ, чад от паровозов. Гудок.

Маша передала дочку какому-то мужику. Тошенька раскричалась, вцепилась в мамины волосы, выдрала Шпильку. Больше она старшую хозяйку не видела.

Шпилька перебирала воспоминание за воспоминанием.

Вот Маша почти девушка. Странный возраст – перепутье – не взрослая, но уже и не ребенок. Прижалась к бабушке.

– Баб Тось, а как вы с дедом познакомились? Как поняла, что он тот самый, единственный?

Бабушка помолчала. Потом сказала:

– Мой жених, внуча, погиб. Какая тут любовь.

⠀Девушка отпрянула.

– А зачем же за деда замуж пошла?

– Семьи хотела. Деток своих, – Антонина Петровна отвечала тихо, смотрела в пол, только пальцы беспокойно поглаживали Шпильку.

А Шпилька лежала в ее руках, и они вместе вспоминали.

1945 год. Наши наступали и Победа была близка. Но новобранцы – юные семнадцатилетние мальчишки – уходили на фронт. А возвращались сухими словами в похоронках.

Так и Тосин Сережка. Жениться обещал, от постылого дядьки в свой дом забрать. Не забрал.

Уходил в январе. Стужа стояла – птицы на лету мерзли. Но в колхозной конюшне – тепло. Прощались долго.

В апреле пришла похоронка. А в мае Тося вышла замуж. За мужика, что три года вокруг нее увивался. Завидный жених – с руками и ногами, всю войну под бронью трактористом проработал. Выпить, правда, любил. А как выпьет, в зверя превращался. Но ей выбирать не приходилось.

В сентябре у них родилась дочь…

Дочка выросла – умная, бойкая, говорливая. Захотела учиться в городе, и как Антонина Петровна не просила, от своего не отступила.

Шпилька пошла темными пятнами от тяжелых воспоминаний.

В тот день хозяин пришел рано. Красная кожа на его круглом лице лоснилась от пота и жира, в комнате запахло перегаром, смешанным с табаком и навозом. Снял плащ и бросил его на кровать, стряхнул на пол глину с сапог.

– Прибери тут… И жрать дай, – он грузно сел на диван. Икнул.

Тося не отрываясь смотрела в окно. Вот дочка скрылась за соседским забором – сбежала.

– Где дочь? – муж внимательно смотрел на нее.

– Уехала. Она ж тебе говорила. В техникум поступила. И уехала, – Тося повторялась, но остановиться не могла. Как будто ее слова что-то могли изменить. Или оттянуть неизбежное.

– Ах ты, сука… – он подошел и намотал ее волосы на кулак, – я ж вам… все сказал… Убью…

Длинно и грязно выругался. Оттолкнул жену. Толстая прядь волос осталась в его руке. Тося упала на спину, вытащила из кармана Шпильку, сжала ее.

Он подошел и только хотел пнуть, как в ногу ему вонзилось железо.

– Ах ты, шлюха, – заорал он, – ты что делаешь? Совсем ку-ку стала? В мамашку свою пошла? – Ладно, говори, куда уехала. Привезу завтра. И ногу обработай. Прощу на первый раз, – он зевнул.

– Не скажу. Не привезешь. Дочь будет учиться. И меня больше не тронешь, – Тося встала с пола, расправила юбку.

– И что ты сделаешь? Я тебя, прошмандовку, беременную взял. Хочешь, все узнают?

– Да и узнают, что с того. Я тебе отслужила за это, – она подошла к мужу.

– Я от тебя ничего не скрывала. Ты сам решил, что это и твоя дочь тоже. А меня тронешь, убью. Слышишь, я тебя убью, – она плакала, задыхалась от слез.

Дочь далеко, и позор матери ее не достанет – Шпилька понимала свою хозяйку. Не зря та ночами нашептывала ей все свои секреты. Но муж от Антонины Петровны не ушел, так и жил с ней до смерти. Правда, не бил больше. Словами измывался.

А вот и последнее воспоминание. Маша привезла бабушке какие-то бумаги и Антонина Петровна, подслеповато щурясь, прочитала: «Мария Александровна Большакова посмертно реабилитирована…» Прижала к губам эти листки и плакала: «Мама, мамочка, мама…»

Похороны хозяйки Шпилька вспоминать не хотела и застыла в металлической неподвижности. Вдруг хлопнула дверь. Девушка взяла Шпильку, прижала к теплым губам и спрятала в карман на куртке. Шпилька слышала стук ее сердца.

– Шпилька, шпилечка, как же мы тебя смогли здесь забыть…

Лариса Аксенова

@laritravel

ЧТОБЫ НЕ ПОТЕРЯТЬ НИ МИНУТКИ

Тук-тук-тук, тук-тук-тук.

Локомотив протяжно свистнул, приветственно обдал меня волной горячего шумного воздуха и пронесся мимо, пересчитывая колесами ребра-шпалы.

Я помахала ему вслед, как старому знакомому.

Так получилось, что моя жизнь сплелась с железной дорогой в тугую косу. Куда бы ни шагнула – везде она. Со своим ни с чем не сравнимым запахом приключений и креозота, черной пропитки для шпал. Каждый раз, когда меня настигает этот запах, сердце начинает стучать в такт колесам: тук-тук-тук, тук-тук-тук. И мысли уносятся в одну из поездок, уже прошедших или только предстоящих.

Вот и сейчас нахлынуло.

Помню, мне 5 лет. Мы едем в плацкартном вагоне с бабушкой, дедушкой и мамиными младшими сестрами из Мариинска на Дон, в Лиски. Едем к прабабушке в гости. Лето, жара, в открытую форточку купе залетает теплый ветер и тепловозная сажа. Дорога неблизкая, 4 дня пути. Ребенка все развлекают как могут, заодно обучают чтению. На третий день я уже вполне сносно, по слогам, читаю про Машу, которая не давала медведю сесть на пенек и съесть пирожок. Бабушка, желая похвалиться талантливой внучкой перед соседями, спрашивает:

– Ларочка, а что это за станцию мы проезжаем, подскажи нам?

Ларочка не замечает здания с надписью, но видит крупные буквы на ограждении. Громко, внятно, на весь вагон читает:

– Сла-ва К-П-С-С.

И гордо оглядывает неграмотную публику.

Или вот еще из детства.

Мне 10. Едем вдвоем с шестилетним братом Юрой из Барнаула в Мариинск, на каникулы к бабушке-дедушке. Ехать всего-то 14 часов, вечер и ночь. Нас разместили в первом купе и поручили проводнику присматривать за детьми (Советский Союз, что вы хотите).

⠀

Быстро управились с картошкой в мундире и курицей, которыми мама снабдила в дорогу.

Пересчитали все деревья за окном. Почитали на ночь про гусей-лебедей. Наконец я уложила брата спать на соседнюю нижнюю полку и безмятежно уснула сама.

⠀

Часа через два проснулась, для порядка проверила соседнюю постель и в ужасе шлепнулась обратно.

Ни на полке, ни под ней Юрика не оказалось. Так же, как и во всех купе нашего плацкартного вагона, обоих туалетах и тамбурах. Рванула искать проводника. Он тоже исчез!

⠀

– Мааама! – как и положено десятилетней девочке в тупиковой ситуации, принялась плакать.

Через пару минут из ближнего тамбура донеслись какие-то голоса и шуршание.

⠀

Бегу туда и застаю такую картину: мой шестилетний брат, утирая грязной ладошкой потный лоб, деловито помогает проводнику выгружать из ящика уголь. Физиономия вся в черных разводах, голубые глазенки радостно блестят.

Уголь они притащили из соседнего вагона, чтобы топить обогревательный котел. В нашем топливо закончилось, а сезон был уже не летний.

⠀