Марина Ганфайтер – Рассказы о любви (страница 1)
Марина Ганфайтер
Рассказы о любви
Зимние каникулы
Моя мама родом из Подмосковья, но замуж вышла за украинца и уехала с ним в Ворзель, что под Киевом. Там я и родилась.
Как-то в конце декабря на зимних каникулах я решила съездить к бабушке, проведать её. Хотя, кроме мамы, у бабушки были и другие дети, мамины братья, но у них всегда много дел, много отговорок и совсем мало времени, чтобы наведаться в родную деревню, повидать бабушку. А ведь езды-то всего час от Москвы! Один мой дядя – директор магазина, другой-доктор каких-то там наук, зазнались они порядочно и о матери своей редко вспоминали. Вот бабулечка и жила одна в деревне. Дом у неё был деревянный, старый, срубленный на совесть ещё моим прадедом. Окошки со ставнями, крылечко в пять ступенек, балкон на втором этаже напоминал древнерусские терема и выходил не во двор, а на тихую деревенскую улицу, заросшую акацией да кустами сирени.
Я любила бывать у бабушки. Она что-то стряпает, а я сижу рядом за столом и наблюдаю, как ладно и быстро всё у неё получается. Печка с лежанкой немного не настоящая, потому что растапливалась не дровами, а газом. Зато, кроме электрочайника, в доме обосновался настоящий медный самовар. Я строгала лучины и подкладывала их в пузатого, начищенного до блеска бабушкиного любимца. И ведь правда: никакой электрочайник не мог приготовить такой вкусный чай, как этот, весь свой век прослуживший людям самовар.
По старой скрипучей лестнице, слабо освещённой, так как света из маленького окошка было недостаточно, я взбиралась наверх, перебивала бабушкину перину, разглаживая, укладывала её на большую железную кровать со смешными шишечками на спинках, накрывала душистой простынёй, аккуратно выкладывала подушки так, как любила бабушка, и становилась у окна полюбоваться улочкой, занесённой сугробами. Декабрь оказался нежадным на снег, выпало его много, да такой влажный, липучий, что ни деревьям, ни кустам, ни крышам домов не было от него никакого спасения.
Выйдя на улицу, я услышала, как за домом заорал бабушкин кот Бандит. Вначале у кота было другое имя, но зверёк оказался таким проворным, что успевал с самого утра испортить хозяйке настроение: то запутает вязание, то заслонку в печи откроет и слопает пирог, то прямо под ноги бросится, заорёт и пронесётся, даже не заметив, как испугал хозяйку. Бабушка только охает да укоряет кота:
– Бандит ты, а не животное! Вот отдам тебя обратно – будешь знать!
Бандит на бабушку не обижался, он знал, что угрозы её так и останутся угрозами. Но имя это к нему приросло. И впрямь: как ни называй, а бандит – он и есть Бандит.
Вот и сейчас залез на дерево, росшее на меже с соседним двором, да взобрался так высоко, что не может слезть, и снега боится: белая стена окружает его со всех сторон.
– Бандит, – зову я вкрадчиво, – спускайся вниз, не бойся. Ну, иди сюда, дурачок, кис-кис…
– Мяу! – вот и весь ответ. Жалобный такой, душераздирающий. То ли дерево встряхнуть? Авось, испугается и рискнёт спуститься. Я подпрыгиваю, достаю до ветки и с силой дёргаю её, тормоша всё дерево. Оборачиваюсь глянуть, где кот, и замираю: передо мной стоит парень лет 26-ти, в тёмно-синем свитере и джинсах, но одежды его почти не видно под облаком снега, сброшенного мною с дерева. Парень настолько растерян, что ничего не может ни сказать, ни сделать, только глазами хлопает. Но глаза! Какие у него глаза! Большие, глубокие и удивительного изумрудного цвета! Их влажность так и притягивает к себе! Я стою, как идиотка, молчу, улыбаюсь от растерянности и не могу отвести взгляд от парня. И только он собирается с силами, чтобы что-то произнести, как кот соскакивает с ветки, целясь в его плечо, но не удерживается и, падая, повисает у парня на груди, вцепившись когтями в свитер.
– Бандит! – кричу я, всплеснув руками.
Уже открывшийся рот парня захлопывается, он снимает с себя упирающегося кота, протягивает мне, а сам разворачивается и молча уходит в соседний дом.
Вот так мы встретились. Мне было тогда тринадцать лет, но выглядела я старше: высокая, длинноногая, с косой медового цвета, своей собственной, а не крашеной. И по уши была влюблена в свой возраст, самый чистый, всё открывающий, рождающий желания, мечты и надежду, что всё это когда-то исполнится. И не было чётких мыслей, а было что-то лёгкое, радужное, и с цветом, и с запахом, и с желанием всё узнать, всё испробовать, всем насладиться. Была первая в моей жизни бессонная ночь не оттого, что зуб болит или боишься темноты, а потому что перебираешь вновь и вновь то первое прикосновение к самому удивительному – влюблённости. Почему вдруг человек этот стал тебе так интересен и дорог? Почему глаза его словно брызнули в тебя виноградным соком? И разве не встречала раньше парней намного интереснее, чем он? И что в нём такого особенного? Ну, высок, строен, широкоплеч, волосы жёсткие, слегка вьющиеся, спадают почти до плеч. Свитер, сразу видно, кто-то с любовью вязал для него, может быть, мама, но, может, и жена.
И лежишь, натянув до подбородка одеяло, и смотришь, как волнуется в печке огонь, как гуляют по комнате врывающиеся в окно лунные блики, мешая спать. А за открытыми шторами загордилась акация, прикрытая снежным воротником, и только макушка её темнеет на фоне прозрачно-молочного декабрьского неба. Я вытягиваю руку и отыскиваю то место, где должно быть сердце. Уж что-то очень бойко отстукивает оно сегодня свой ритм. Бьётся и бьётся, как маленькая птичка, попавшая в клетку.
Скоро Новый год. Ёлка уже убрана, в доме пахнет смолой, мандаринами, что я привыкла развешивать на ёлке в этот праздник, какими-то душистыми приправами. Это бабушка готовит пирог, быстро-быстро замешивает тесто, мнёт его, гладит, похлопывает по маслянистым бокам, подбрасывает и поёт при этом. У бабушки красивый голос, но сейчас это напоминает шаманское пение.
Я раскалываю орехи, дую на прибитый молотком палец, ругаюсь про себя и выковыриваю непослушные ореховые остатки из плохо раздробленной скорлупы. Бандит тоже проникся уважением к предстоящему торжеству и, как только бабушка отвернулась, залез лапой в миску, где подходит тесто.
– Не смей! – бабушка тут как тут. Но Бандита уже и след простыл, он, как альпинист, взбирается на ёлку, и игрушки, с писком осыпаясь, устраивают новогодний дождь.
За окном белеет забор соседнего дома, и среди холодного, равнодушного зимнего безмолвия – тёплый свет рано загоревшегося окна.
Говорящие на разных языках найдут общий язык – язык взглядов, жестов, поймут друг друга и будут вместе. Но что делать мне, тринадцатилетней девочке? Глянет ли он на меня? Поймёт ли, что я тоже могу любить, переживать? Увы, нет у меня никакой надежды. И всё же муки свои я не отдам никому, потому что это сладкие муки.
– Катя! – зовёт меня бабушка. – Помоги!
Я складываю последние осколки разбившегося шарика и ступаю к лестнице, успеваю спуститься всего на одну ступеньку, как Бандит выпрыгивает из-под ёлки и мчится за мной. Прыжок – и моя нога зависает в воздухе. Падая, я пытаюсь поймать рукой перила, но не успеваю и лечу вниз, ощущая лицом каждую ступеньку.
Правая нога болит и расплывается, полнея на глазах. Лоб и правая половина лица – всё в крови…
– Катенька! – охает бабушка. – Ты чёй-то с собой сделала? Бандит! – кричит она. – Подлая твоя душа, убью!!
Хорошо, что хоть амбулатория недалеко, я ковыляю, поддерживаемая бабушкой. Амбулаторией называют маленький домик в тупике улицы. Давно не крашеные двери скрипят, как деревянная нога у сторожа; внутри пахнет чем-угодно, но только не больницей: мышами, копчёной колбасой с чесноком, липовым чаем. Бабушка усаживает меня на табуретку, а сама уходит разыскивать доктора.
– И гдей-то так? – не то с любопытством, не то с восхищением разглядывает сторож мою растолстевшую ногу. Надеть колготы или что другое тёплое я не смогла, уж больно пекло колено, поэтому и пришла как была: с голыми ногами, прикрываясь лишь бабушкиным пуховым платком.
– Счас дровишек подкину, милая, и сугреешься! – успокаивает сторож и ковыляет куда-то на своей скрипучей ноге. Появляются дровишки, фыркает печурка, а затем и липовым чаем угощает меня сторож.
– Пей, пей, не морщись! – заставляет он меня, наливая уже вторую кружку.– Тебе согреться надоть.
Не знаю, чем бы ещё накормил и напоил меня старик, но тут двери отворились и вошёл «доктор», следом за ним заглянула и бабушка.
Я ожидала увидеть немолодого, почему-то обязательно полного врача с большими руками, но от самого порога рванулись ко мне, словно обожгли, заставили вздрогнуть и куда-то провалиться знакомые зелёные глаза. И таким растерянным был их взгляд, таким же остановившимся от неожиданности, как там, у дерева, когда мы замерли друг перед другом.
– Вот, – указала на меня бабушка, – внучка моя, Катя. Глянь, милок, что с нею-то. Идти не может, нога раздулася. Да и лицо того, крови больно много…
– Опять кота ловили? – спросил он, улыбнувшись. И глаза его тоже улыбнулись, маленькие морщинки разбежались от уголков глаз, а потом распрямились, будто и не было их.
– Его самого, – подтвердила бабушка, – не кот, а наказание одно. Ефимовна подсунула, небось, все тарелки переколотил ей, вот она мне его и …Павел, Новый год на носу, а тут такие дела! Помоги, слышишь!