Марина Эльденберт – Луна Верховного. Том 3 (страница 23)

Я касаюсь темного пуха волосиков на ее голове, жадно впитываю все детские черточки. Какая же она кроха: маленькие ручки, маленькие ножки, а носик вовсе как мелкая розовая пуговка. Мне хочется обнять ее и разрыдаться. Потому что не так я представляла нашу встречу. Не такой ценой.

– Ты можешь позаботиться о ней? – прошу Зена чуть ли не шепотом, звучать громче у меня не получается из-за сжимающегося внутри кулака боли, который будто скручивает все внутренности.

Он кивает, а я бросаюсь к скрученной, скулящей на полу Альме.

– Сучка здесь ты! – рявкаю, даже сила на это находится. – Где противоядие? Оно должно быть. Давай его, иначе твой уникальный волк, твой любимчик так и погибнет.

Я жесткая. Я злая. Но мне ее не жаль. Не жаль это воющее существо, которое даже не наслаждается своим безумным триумфом.

– Его нет, – качает она головой, когда я трясу гадину. – Я его убила.

Вот дрянь, а не волчица!

Я отталкиваю ее и снова прорываюсь к Рамону и окружившим его вервольфам.

– Венера! – грозно окликает меня Хантер, но я огрызаюсь в ответ:

– Я не собираюсь умирать. – Упав на колени рядом с ним, обхватываю его голову, заглядываю в мутные от боли и действия яда глаза и прошу: – И ты не умирай, Рамон. Пожалуйста. Борись с этим! Ты же ужасный волк. Уникальный.

– Боюсь, смерть… в этот раз меня… не отпустит. – По слову на выдохе, и по нашей связи я чувствую, чего ему стоит каждое. С каким трудом они даются, и мне хочется завыть от этой боли и бессилия. Выть я, может, и не вою, но слезы катятся по щекам, будто вода.

– Отпустит. Каждый раз отпускает. Наверное, у вас с ней такая договоренность. – Какой бред я несу! – У тебя теперь есть дочь. Есть ради чего жить. – Я глажу его по щекам, по лбу, по губам, и чувствую, какой он горячий, просто огненный. У вервольфов высокая температура, но не настолько. – Тебе надо обернуться, чтобы регенерация шла быстрее.

– Я не смогу, nena, – выдыхает он через зубы. – Эта дрянь… все силы… забрала.

У меня падает сердце. Падает куда-то в черную бездонную пропасть. Если вервольф не может перекинуться в волка… Если Рамон не может перекинуться в своего ужасного волка, то шансов нет.

– Зачем ты это сделал? – всхлипываю яростно. Мне хочется на него разозлиться. Хочется обвинить его во всем на свете. Только чтобы он не уходил! – Зачем закрыл меня собой?

Мне кажется, что Рамон сейчас скажет что-то вроде: «Я тебя в это втянул» или «Нашей дочери нужна мать», но он говорит:

– Ты моя истинная.

– Если ты умрешь, я не буду ничьей истинной.

– Я эгоистично… этому рад.

Он кашляет, и этот кашель простреливает меня. От слез я уже ничего не вижу, глаза печет, в груди бесконечная боль.

– Закройся, nena, – просит Рамон. – Не надо… Меня чувствовать. Я хочу, чтобы ты запомнила только… Как нам было хорошо.

– Нет. Я хочу чувствовать все. Хочу чувствовать все вместе с тобой.

Но, кажется, Рамон больше меня не слышит. На последнюю просьбу уходят все его силы, потому что он закрывает глаза и теряет сознание. Хотя в первое мгновение мне кажется, что все! Холод охватывает меня, обещая заморозить всю. Только благодаря тому, что я не закрылась, я слышу, что его сердце все еще продолжает биться: медленно, слабо, но продолжает.

– Нет, – шепчу я. – Нет. Пожалуйста, нет.

Мое же сердце остановится вместе с его! По крайней мере, именно так я все чувствую. Я его чувствую. И моя волчица ощущает своего волка. Воет от безнадежности и тоски.

Погрузившись в тоску волчицы, я не замечаю, что происходит вокруг, и я не сразу начинаю сопротивляться, когда двое вервольфов, перекинувшихся в мужчин, поднимают и оттаскивают меня прочь.

– Пустите! – рычу я.

– Ты ему не поможешь, – говорит, словно приговор зачитывает, Зен. – А вот магия джайо – возможно. Ему нужно к жрицам.

Магия? Мне хочется рассмеяться. Это не веселье, это уже истерика, потому что я чувствую, как сердце Рамона замедляет свой ход. Как его вздохи становятся более редкими. Он потерял сознание от боли, и ему никуда не нужно. Это может только навредить.

– Оставьте его! Вы сделаете только хуже!

Но кто бы меня еще слушал? Несколько аборигенов, высоких и сильных, подхватывают Рамона, недостаточно осторожно на мой взгляд, и несут к выходу.

– Хантер, – прошу я, в отчаянии обернувшись к другу. – Останови это! Ну какая магия?

– Пусть хотя бы попробуют, Ви, – не поддерживает он меня. – Они уже однажды спасли его. Лучше позаботься о дочери.

Перекочевавшая к Хантеру на руки Сара оказывается у меня. Я прижимаю кроху к груди, а она решает снова реветь, словно чувствует мои страх и боль. Хотя почему словно? Она действительно чувствует. Чувствует, что ее отец умирает.

Я всхлипываю и несусь следом. Чтобы чуть не опоздать на первый катер, на тот, на котором собираются увезти Рамона.

– Я с ним! – кричу им. – Я должна быть с ним.

Не уверена, что они понимают мой язык, но это меня не останавливает. Как я вообще не растянулась на тех мокрых камнях? Состояние аффекта или просто звериные инстинкты волчицы, но это остается загадкой даже для меня. Вервольфы останавливаются и все-таки пропускают меня на катер. Помогают перелезть через бортик.

Всю дорогу я баюкаю Сару и себя и не отрываю взгляда от лица Рамона, лежащего прямо на полу катера на каком-то пледе. Сейчас он бледный, его лицо будто восковая маска, но он дышит: я ловлю его дыхание, устроившись рядом с ним, прислонившись спиной к бортику и обнимая малышку. Мои нервы – как перетянутые струны. Если играть на таком инструменте, то можно их порвать. Вот и мне кажется, что еще немного, и я просто скачусь в слезы и крики. Только Сара помогает туда не скатиться. Не упасть в эту бездну. Трогательное биение маленького сердечка и милое сопение. Это, а еще слова Хантера: «Они уже однажды спасли его». Я впитываю их и начинаю верить. Или хотя бы надеяться. Надеяться на то, что магия или что-то там мне неведомое сбережет жизнь моему истинному.

Помогает не сойти с ума и скорость катера: мы добираемся до острова с пирамидами быстрее, чем я успеваю еще больше себя накрутить. Движемся как в тумане, и даже луна, будто чувствуя общее настроение, прячется за густыми облаками, пока мы идем к центральному храму. Я каждую минуту боюсь, что сердце Рамона остановится, что он не доживет даже до встречи с Ману и другими жрицами. Но он держится в этом мире, он борется за жизнь. Возможно, ради дочери. А может, ради меня. Я не знаю, я могу только спросить у него об этом, если он придет в себя. Хотя мне хочется верить не в «если», а «когда».

Возле храмов горят факелы, по одному через метр на всех уровнях пирамид, будто здесь собрались провести какой-то языческий праздник или островную вечеринку. Вот только при этом забыли пригласить гостей. Я прекрасно помню, сколько вервольфов стояло у подножья, волков и людей. Тут словно единовременно собрались все племена джайо, со всех островов. Но сейчас здесь никого: на площадке осталась лишь Ману и еще женщины в разноцветных тряпках и со множеством бус на шее и руках. Эта одежда почти не прикрывает их красивые сильные тела, полностью разукрашенные краской.

Шестеро жриц, считаю я. И среди них я узнаю Мишель! Краска покрывает ее лицо, только яркие волосы выдают девчонку. Все жрицы как Ману – люди. Имани. Нерены. Как простые люди собираются спасать моего истинного?

Я не успеваю как следует разозлиться на себя за то, что, кажется, поверила, что его еще можно спасти. Вернуть. Ману кивает сначала на алтарь, куда кладут Рамона, а затем вдруг указывает на меня пальцем. Я не понимаю ни слова из того, что она говорит, но двое жриц спешат ко мне.

– Пойдем, – говорит она на вилемейском, кивая на вход в храм. С сильным акцентом, но я понимаю. Вот только не собираюсь спускать глаз с Рамона. Хочу быть с ним, когда… Когда он уйдет к предкам.

Я сглатываю и качаю головой.

– Нет. Я останусь с ним.

– Тебе туда, – жрица, кажется, не собирается отставать, но и я упрямая.

– Я посмотрю на вашу магию.

Я вообще слежу за вами! За каждым жестом. За каждым словом.

Я готова драться, отстаивать себя и дочь, наше присутствие здесь. Моя решимость непоколебима. Никто меня в храм не затащит, р-р-р! Но Ману считает иначе: главная жрица отвлекается от Рамона и смотрит своими незрячими глазами на меня.

– Тебе не нужно смотреть, Венера.

– В смысле? Я не собираюсь его оставлять… – Я осекаюсь и спрашиваю: – Или это нужно для спасения Рамона?

Ману закрывает глаза, запрокидывает голову и водит ладонью над его грудью.

– Моя сила угасает, – выдает она. – Я не могу его спасти.

Я уже столько за последнее время падала в эту беспросветную бездну, что скоро стану чемпионкой по прыжкам. Сколько раз будет повторяться это чувство, словно из меня сердце вытащили и забыли вернуть на место? Но я не желаю нырять в свое горе, пусть даже волчица внутри жалобно воет.

Рамон еще не умер.

А недосказанность повисла в этот влажном тропическом воздухе. Не знаю, каким чувством, но я будто знаю, что это не все, что знает Ману. Что она хочет мне сказать.

– А кто может? – холодно интересуюсь я. – У вас здесь еще шесть жриц. Кто из них достаточно силен, чтобы это сделать?

В прошлый раз же Рамона спасла одна из них, хотя его чуть не разорвало на куски, она его исцелила. Я, кажется, готова поверить в магию. Я во все что угодно готова поверить, лишь бы он жил.