Марина Эльденберт – Луна верховного 2 (СИ) (страница 37)
Сегодня он остался с Венерой, но потерял дочь.
ГЛАВА 19
Когда я прихожу в себя в первый раз, то почти не чувствую тела, только бесконечную слабость и беспомощность. То ли это меня все-таки чем-то накачали (а в случае с вервольфами, это должно быть что-то очень мощное), то ли это обман разума, защищающего от боли. Перед глазами плывет, когда я пытаюсь поднять веки.
– Рамон, – зову я, но вместо слов у меня вырывается какой-то собачий скулеж. Только тогда я понимаю, что я сейчас в ипостаси волчицы, и мне до него не докричаться. Но тут же узнаю, что и не нужно: он оказывается рядом.
– Я здесь, nena, – он опускается рядом со мной, гладит мою голову и холку, нежно проводит по мордочке. Так нежно, что у меня щемит в сердце, и становится спокойно.
– Сара? – хочу я спросить, и не могу: волки не разговаривают. Но Рамон меня понимает.
– Она жива, Венера. С ней все хорошо.
Этого достаточно. Только этого и достаточно. Остальное неважно. Мне хочется ее увидеть, кажется, я даже могу попросить Рамона показать мне нашу доченьку, у нас «налажена связь», но, учитывая, что я даже глаз открыть не могу, отказываюсь от этой идеи. До тех пор пока не смогу перекинуться и подержать малышку на руках.
Я трусь мордой о его ладонь и снова проваливаюсь в сон. На этот раз исцеляющий.
Прихожу в себя уже утром, по крайней мере, за окном моей палаты светит солнце. Сторона западная, так что оно мне не мешает, но благодаря этому свету я и просыпаюсь. Тело все еще ломит, но уже терпимо. Боль скорее напоминает о том, что я жива, чем мешает жить. Я даже рада ей, тому, что ее не так уж и много.
Превозмогая боль, вытаскиваю из себя иглу капельницы, снимаю датчики и меняю ипостась.
Что я там говорила насчет терпимо?
Приходится сжать зубы, чтобы не заорать матом, нехорошим словам, легорийским, которым я научилась у Чарли, и вилемейским, которыми поделился со мной Альваро.
– Твою ж мать, – цежу я через зубы. Хочется заорать, как тот прибор, что сейчас сигналит о том, что я отсоединила от себя датчики. Присоединить обратно я их не могу, остается только натянуть простынь и распластаться на больничной постели. Полежу немного, и, если никто не явится, наберусь сил на то, чтобы выйти самой.
Моя палата огромная, несмотря на то, что одноместная, здесь можно устраивать танцы. Возле широкой кровати с матрасом, таким мягким, что он напоминает облако, стоит кресло. Я принюхиваюсь, и сквозь «лекарственные» запахи улавливаю аромат Рамона: он недавно был здесь, сидел в кресле. Его запах я ни с чьим не спутаю. На противоположной стороне плазменная панель, очевидно, для того, чтобы пациентам не было скучно проводить время в больнице. Но мне не сейчас не скучно.
Мне нужно поскорее увидеться с дочерью. Рамон сказал, что с ней все хорошо, и я ему верю, но я должна ее увидеть.
Медики появляются в палате через минуту, может, меньше. Донателла и доктор Васкес. С главным доктором стаи Микаэля я почти не общалась, но я его знаю.
– Тебе не нужно было перекидываться, Венера, – укоряет меня вервольф, когда возвращает на меня датчики. – В волчьем обличье процесс регенерации идет в разы быстрее.
– Я знаю, доктор, но так я по крайней мере не бессловесный зверь, и я не хочу пугать дочь. Могу я ее увидеть?
Я улыбаюсь, а доктор в замешательстве оглядывается на Донателлу.
– Позовите верховного старейшину, – просит он.
– Которого?
– Рамона, – раздражается мужчина. – Позовите Рамона.
Что это значит? Мой истинный дал какие-то указания? Или дочь с ним?
– В этом нет необходимости, – говорит Рамон, входя в палату. – Я здесь.
Сара не с ним – отмечаю я, и это как-то неправильно. Я гоню это чувство, потому что оно в принципе неправильное. Я жива. Моя дочь жива. Здорова. Я родила почти в срок, может, немного раньше, но это не критично. И Рамон здесь, рядом. Даже, наверное, успел подержать малышку на руках. Рассмотреть ее прекрасное крошечное личико. Чего и я очень хочу. Всем сердцем!
Рамон оказывается рядом с постелью и берет меня за руку, сжимает мою ладонь, крепко, но бережно.
– Я волновался, nena. – У него глухой голос, а вид донельзя уставший. Такой, какой бывает, когда не спишь всю ночь. – Безумно волновался за твою жизнь.
Его слова пробирают меня до дрожи, а в груди откликается тепло. Потому что, несмотря на усталость, Рамон смотрит на меня с нежностью и… грустью? Откуда, бесы меня забери, в его взгляде эта грусть? Или, вернее, почему?
Я плохо помню роды, да и весь вчерашний день. Боли было столько, что, наверное, разум просто повычеркивал наполненные ей фрагменты моей жизни. Но сейчас все это будто восстанавливается в моей памяти, показывая мне то, что я забыла. Или предпочла забыть. Так же кусочками. Например, как я выбрала дочь, когда Сураза сказала, что выживет одна из нас.
– Я ни о чем не жалею. Если бы было нужно, я бы выбрала то же самое. Жизнь Сары.
– Знаю. Я тоже.
Это он про то, что заставил меня перекинуться в волчицу? Сейчас я даже благодарна ему, потому что жить лучше, чем умереть, с этим не поспоришь.
Рамон целует мою руку и обращается к медикам:
– Как она?
Оказывается, у меня хорошие показатели, но с трансформацией я поторопилась, потому что у меня разошлись швы. Приходится выдержать все обязательные медицинские процедуры, прежде чем мы с Рамоном наконец-то остаемся одни. Наверно, когда я уже окончательно теряю терпение.
– Я хочу ее увидеть, – заявляю я. – Увидеть Сару. Ты же можешь ее принести ко мне? Это же не запрещено? Даже если запрещено… Я должна ее увидеть! – последнюю фразу я рычу, потому что то неправильное чувство возвращается. Оно как настойчивая, тревожная мелодия будильника, либо писк какого-то насекомого. Зудит и зудит. И все, что мне хочется, это избавиться от этого писка и от этой мысли.
Что с моей дочерью что-то не так.
Рамон смотрит прямо мне в глаза, и это внушает надежду. Надежду на то, что все хорошо.
– Об этом. С Сарой все в порядке. Она просто пока не здесь.
– Что значит «не здесь»?
Пазл щелкает в моей голове, и я вспоминаю о словах Альмы. О том, что верховные в обязательном порядке отдают своих детей. Вспоминаю, и у меня темнеет перед глазами.
– Ты отдал? Ты отдал нашу дочь!
Я порываюсь вскочить с постели, рискуя новыми швами, рискуя собой. Я должна встать и во всем убедиться. Убедиться, что это не злая жестокая шутка. Но Рамон мне не позволяет встать, удерживает, почти придавливая собой.
– Отдал? – рычит он, и в его темных глазах вспыхивают огненно-оранжевые искры звериной трансформации. – Что ты такое говоришь?
– О том, что у верховных не может быть детей! – выкрикиваю-выдыхаю я ему в лицо. На секунду мне хочется, чтобы это тоже было шуткой. Ложью Альмы, а затем блондинки-имани или кто она там, бес ее забери! Но Рамон широко распахивает глаза, и в них я читаю ответ. Мы вообще прекрасно читаем друг друга. – Как ты мог? Как ты мог не сказать об этом? Что отдашь мою дочь!
– То есть ты думаешь, что я сам отдал Сару? – его голос будто угрожающее рычание. Предупреждающее. Но я его не боюсь. Он уже и так принес мне много боли. Куда больше? – Ты считаешь меня чудовищем?
– А разве нет? Ты и есть чудовище! Где она? Где моя доченька? За что ты продался? За власть? За возвращение своего статуса?
Я не выдерживаю и начинаю реветь. Слезы катятся по щекам, чувства душат меня изнутри, и в этот миг, когда я чувствую себя одинокой, когда я чувствую себя преданной, этот предатель обнимает меня.
Рамон укачивает меня как ребенка, прижимает к груди, по которой я колочу кулаками, пытаясь освободиться.
Тщетно.
Поздно.
Я плачу так долго, что во мне не остается сил, а вместе с силами не остается слез.
– Она у Альмы, – говорит он, поглаживая меня по волосам. – Я ее верну, Венера. Обещаю тебе.
Обещает он! Конечно. Наобещал уже столько, что я устала от этой лжи. Только Волчий Союз ничего не возвращает. У них на все есть свои планы. На все и на всех.
– Видеть тебя не хочу, – заявляю устало, отворачиваюсь, всем видом доказывая свои слова.
Мы так близко друг от друга и так далеко. Сара была нашей нитью, тем светом, что нас связывал. Ее нет, и все разрушилось.
Все исчезло.
– Ты действительно хочешь, чтобы я ушел?
Я не отвечаю. Куда уж действительнее? Но когда Рамон, тяжело вздохнув, все-таки уходит, лучше не становится. Я лежу и пялюсь на белые больничные стены и купаюсь в своем горе. Хелен, да и любой психолог, меня бы сейчас похвалил, как я проживаю боль. Но сейчас мне кажется, что это та боль, которая меня окончательно доконает. Которую нельзя прожить.
Я все выдержала. Все смогла. Только не это.
С ней я и засыпаю. Проваливаюсь в дикий тревожный сон с кошмарами. В них я пытаюсь догнать тех, кто забрал Сару. Малышку, которую я даже не успела увидеть. Монстры!
Но когда я просыпаюсь, у меня в голове уже созрел план. План, как вернуть дочь. Поэтому, когда я после пробуждения обнаруживаю возле своей постели Альваро, во мне вспыхивает злой азарт.
– Я хочу видеть своего мужа, – говорю я, когда иссякают вопросы о моем самочувствии.