Марина Дяченко – Vita Nostra (страница 88)
В отличие от Портнова, Стерх когда-то был человеком, но очень, очень давно. Теперь он представлял собой сочетание двух понятий; два полюса, два энергетических потока переплетались, руководимые одной волей. Вероятно, крылья были данью сдвоенной природе; может быть, столь сложный организм опасно подвергать дополнительному метаморфозу. А может быть, это был каприз. А может быть, что-то еще, недоступное Сашкиному пониманию.
То, что Портнов называл «эмоциональной памятью», никак не желало ослабевать. Сашке, невесть почему, было приятно сознавать, что Стерх когда-то был человеком. Хотя то, во что он превратился с годами, было столь же далеко от человеческой природы, как электронный микроскоп от черепахового гребня.
– Зачем я собрал вас, ребята? Сегодня тринадцатое декабря, это означает, что до экзамена остался ровно месяц. Это время потребует от вас всех ваших сил. К сожалению, экзамен нельзя пересдавать – вам дается одна попытка.
Сашка сидела у окна, искоса поглядывая на заснеженную улицу. С наступлением холодов Стерх запретил ей летать по ночам; в ответ на горячие заявления, что она совсем не боится мороза, последовало удивленное пожатие плечами: «При чем тут мороз, Сашенька? Сейчас у вас такая нагрузка, так много работы! К тому же, отпечатки босых ног на белых крышах – это же неэстетично!»
Сейчас над Сакко и Ванцетти падал снег большими хлопьями.
– Сегодня я расскажу вам подробно, как будет проходить экзамен. Это поможет вам в решающий момент не растеряться и быть готовыми к испытанию. Итак, тринадцатого января ровно в полдень мы все – группы «А» и «Б» – входим в актовый зал и рассаживаемся. Знакомимся с экзаменационной комиссией. Не волнуемся, не нервничаем, с собой у нас нет ничего – ни в коем случае никаких бумажек, ручек… Ничего! Председатель комиссии будет зачитывать имена, те, кого он назовет, поднимаются на сцену, берут экзаменационный лист и расписываются за него в ведомости. Всего заданий три: первые два типовые, третье индивидуальное, подобранное для каждого в соответствии с его будущей специализацией. В процессе его выполнения вы закончитесь, как человек, и начнетесь, как Слово; вы первый раз
Стерх оглядел аудиторию, будто желая увидеть восторг на обращенных к нему лицах. Никто не улыбался; все смотрели напряженно и внимательно, как болельщики на штрафной удар в ворота любимой команды.
– Вы не должны обращать внимания на резкие перемены вашего состояния, времени, пространства, внешних и внутренних условий. Это будет встряска, это и должна быть встряска, так себя и готовьте. Субъективное время экзамена может разниться от минуты до нескольких часов, иногда – больше. Не пугайтесь, если все случится быстро. Не бойтесь, если вам покажется, что экзамен затянулся. Помните: цель экзаменационной комиссии – помочь вам, а не завалить. Помните и другое: второй попытки не будет.
Ветер бился в стекло. Шелестели снежинки. Быстро темнело; Стерх щелкнул выключателем. Осветилась небольшая пыльная аудитория и девятнадцать третьекурсников, молча глядевших на преподавателя.
– Ну что же, – Стерх повел плечами, поудобнее пристраивая крылья за спиной. – Есть вопросы?
– Мамочка? Это я! Ты меня слышишь?
Далекий-далекий голос. Будто сквозь метель; что-то шуршит и тонко подвывает в трубке. Будто из далекого космоса, как сквозь толщу воды, как сквозь вату.
– Мама! У меня все в порядке! Как у вас?
– По-разному, Саш, но ничего, потихоньку… Малой простудился. Опять больничный придется брать. Это потому, что я его не кормила грудью, и у него не сформировалась нормальная иммунная система…
– Да брось, это предрассудки! При чем тут ты! Не беспокойся, он выздоровеет!
– Конечно, – голос у мамы был напряженный и усталый.
– Ма, я в этом году на зимние каникулы не приеду…
Вот и все. Сказано. Вырвалось.
Пауза.
– Жалко. Очень жалко. Но что поделаешь…
Телефонная линия фильтровала эмоции, как промокашка – крупинки чая.
– Мама, ты не переживай. Все будет хорошо. Малой поправится. А я еще позвоню…
– Хорошо, Саш. Звони. Позванивай.
– Ага… До свидания!
Трубка легла на «рогатые» рычаги. Сашка некоторое время стояла, глядя в стену.
«Эмоциональная память», – так это называл Портнов.
Месяц до экзамена.
С утра тридцатого декабря пьяные первокурсники водили хороводы на свежевыпавшем снегу и распевали «В лесу родилась елочка». К ним компаниями и поодиночке присоединялись истерически-веселые третьекурсники. Студенты второго курса бродили тихие и тощие, как тени.
Разрисованная гуашью, оклеенная «дождиком» афиша звала на праздничный капустник. Актовый зал набился битком. Вика и Лена, когда-то жившие с Сашкой в одной комнате, пели частушки, иногда дурацкие, иногда пошлые, но все равно смешные.
Сашка сидела в зале, в самой гуще хохочущей публики, и ближе к концу действа вдруг вспомнила Захара. Как два года назад он, тогда второкурсник, стоял на краю сцены в Портновских очках, нес отсебятину – смело и естественно, и у Сашки, которой всегда было немного стыдно за плохих артистов, не возникало чувства неловкости – только страх, вдруг Портнов сочтет слишком смелую пародию насмешкой…
Через две недели Сашкин курс войдет вот в этот самый зал, чтобы никогда не возвращаться в прежнюю жизнь.
Она ушла, не дожидаясь окончания концерта. Среди груды пальто и курток в гардеробе нашла свою – с уже оборванной вешалкой. Оделась и вышла, собираясь вернуться домой и лечь спать, но вечер над Торпой был ясный, тихий и не очень холодный. Сашке захотелось пройтись, и она двинулась по Сакко и Ванцетти прочь от центра, к окраине.
В домах топились камины и печи. Над крышами поднимались дымы, белые в лунном свете, уходили вертикально вверх, обещая хорошую погоду. У Сашки зачесалась спина: ей представилось, как здорово было бы полетать в этом прозрачном мире между заснеженными крышами – и небом, в которое упираются серебряные дымные столбы.
Мостовая чернела влажным булыжником. Проехала машина – Сашка посторонилась. На фасаде закрытого, темного кафе беззвучно мигала гирлянда, чередуя красно-желтые и сине-зеленые вспышки.
А рядом стоял человек, такой неподвижный, что Сашка не сразу его заметила. И только когда он сказал: «Да, это я понимаю», – Сашка, вздрогнув, остановилась.
Голос был знакомый.
Костя стоял, привалившись плечом к розоватой кирпичной стене, прижав к уху мобильный телефон. Он смотрел на огни, не отрываясь, и не видел Сашку.
– И это я понимаю. Да, ты прав, не имеет значения… А что, есть кто-то, кто этого не боится? Из людей, я имею в виду?
Пауза. Сашка отступила, собираясь уйти.
– Я понял. Да. Договорились. Хорошо. До свидания, папа.
Сашка поскользнулась и села в сугроб, наметенный дворниками у кромки тротуара. Костя резко обернулся.
– Извини, – сказала Сашка. – Я просто гуляла.
Костя молча протянул руку, помогая ей подняться.
– Ты знаешь, что я – местоимение?
– Ты? Не знаю… Не знала.
Мигала гирлянда. Костя спрятал телефон во внутренний карман куртки.
– А ты глагол?
– Да.
– Я так и знал… Угадай, с кем я только что говорил.
– Я же слышала, как ты с ним попрощался.
– Ага. Ты была права: он по-своему хороший отец. Рациональный. Строгий…
– Ты запомнил те мои дурацкие слова?
– Ну почему же они дурацкие… Я однажды спросил у него: как он, который ни разу не человек, и даже близко не белковое существо… Как он умудрился сделать сына? Я подозревал, тут что-то не так, но знаешь, что он мне ответил?
– Что?
– «Неужели ты думаешь, что контролировать информационное пространство гипертекста легче, нежели произвести один эффективный сперматозоид?»
Они повернулись спиной к мигающей гирлянде и пошли обратно по Сакко и Ванцетти, по направлению к гудящему, поющему, празднующему Новый год институту.
– Что он сказал тебе? – рискнула спросить Сашка. – О чем вы говорили?
Костя выдохнул длинное облако пара:
– По-моему, он пытается меня подбодрить перед экзаменом. Но самое смешное, что у него это получается.
– Да?
– «Нет невозможного». Когда он это говорит, я ему верю… и тогда оказывается, что в смерти бабушки виноват я сам.
– Костя, – тихо сказала Сашка. – Люди-то, в отличие от слов, умирают…
– Я заметил, – отозвался он сухо. – Какого ты наклонения?
– Повелительного.
– Да ты что?!