Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 79)

— Да, спасибо, — пробормотала она, чувствуя, что сейчас упадет в обморок. — То есть нет, спасибо. Права на фильму принадлежат компании «Новый Парадиз». Я… Извините… Мне надо сесть…

Месье Гайар подхватил ее и, нашептывая что-то на ухо, потащил в конец коридора, к диванчику, стоявшему рядом с открытым окном. Вслед им задумчиво смотрел Евграф Анатольев, куривший сигариллу в маленькой нише. «Так, так», — приговаривал он и, забыв о помпезном халате и тюбетейке, а также о том, что является «продюсэром всего сущего», скреб в затылке.

На следующий день Ленни, взяв с собой рыжего спаниеля Робеспьера, уехала в Ялту.

…Со стороны подъездной аллеи раздался звук клаксона, шорох шин по гравию и скрип тормозов. Ожогин с удивлением поднял голову. Он сидел на своей любимой каменной террасе на бывшей даче Нины Петровны Зарецкой, а с прошлой недели — его собственной. Зарецкая так быстро ответила согласием на предложение продать дачу, будто стремилась как можно скорее избавиться от дома, в котором пережила, быть может, самые болезненные минуты жизни. Он переехал тотчас, как только бумаги были подписаны, и, водворившись в своей старой спальне, уже неделю спал на продавленном диване, пытаясь в складках одеяла, в ямках подушек, в глухом постанывании и скрипе пружин уловить воспоминания о первой их с Ленни ночи. Будто случайные ее кадры могли затаиться в темноте, и если напрячь зрение и слух, то можно снова вызвать их и глянуть на них, беззвучно повторяя ее и свои слова. Может быть, именно так и смотрят настоящие мелодрамы самые преданные зрители? Затаившись в многообещающем мраке воспоминаний?

Однако, переехав, он обнаружил, что без Чардынина, без Пети, который тоже завел взрослую жизнь, покинув их общее холостяцкое логово, и с тоской по Ленни чувствует себя совершенно обездоленным и никому не нужным в огромных пустых комнатах. По вечерам он в унынии сидел на террасе. Июнь, распахнувший небосклон и наполнивший сад запахом меда, не радовал его.

Вот, кто-то приехал… Он с раздражением подумал о том, что сейчас надо будет «делать лицо» и вести пустую беседу. Встал и, перегнувшись через перила, стал смотреть на дорожку, огибающую веранду. В кустах мелькнуло белое платье. Еще секунда…

По дорожке шла Ленни. Что-то неуловимо изменилось в ней. Он почувствовал это, но еще толком не понял что именно. Она шла очень медленно, глядя в землю и тихо улыбаясь самой себе. У ног ее вился рыжий спаниель. Со стороны дома к ней катились с лаем и визгом пудели Чарлуня и Дэзи и спаниель Бунчевский. Подлетели, затанцевали, запрыгали, пытаясь лизнуть ее в нос. Она засмеялась, села на корточки и принялась трепать их.

— Ну, здравствуй, здравствуй, Дэзинька! Здравствуй, Чарлуня! Буня, а ты что такой хмурый? Вот вам новый товарищ, Робеспьер, можно попросту — Робби. Буня, ну ты совсем мизантропом заделался! Ревнуешь, что ли? Иди, понюхай Робби. Робинька, это Буня, он тут главный. Слушайся его во всем.

Она все болтала, и болтала, и смеялась, а Ожогин, боясь вздохнуть, глядел на нее сверху. Наконец прошептал:

— Ленни.

Она подняла голову. Неужели услышала его шепот в этом гвалте? Выражение ее лица переменилось. Она больше не улыбалась. Смотрела настороженно и выжидающе.

— А я не одна, — сказала она.

— Я вижу. — Он кивнул на рыжего спаниеля.

Она нахмурилась.

— Я не одна, — настойчиво повторила она, глядя исподлобья, и он вдруг понял.

Он понял, и что-то жаркое, ослепительное, огненное накатилось на него, чуть не сбило с ног, накрыло с головой и подняло — ошеломленного и оглушенного — в воздух. Потом отступило, откатилось, и он обнаружил себя по-прежнему стоящим на террасе, вцепившись в перила. Вдруг он сорвался с места, бегом пересек террасу, пролетел лестницу, пронесся по двору и, огибая дом, неожиданно остановился. Испугался — сейчас завернет за угол, а ее нет. Он пошел осторожно, с колотящимся сердцем, все замедляя и замедляя шаг, почти крадучись. Выглянул из-за куста на дорожку.

Она стояла, опустив руки, и ждала. Он бросился к ней и стал судорожно ощупывать ее лицо, голову, плечи, руки, как будто за те две минуты, что она оставалась без присмотра, что-то могло повредиться в ней.

— Сейчас… сию секунду… — бормотал он, задыхаясь.

Она, смеясь, отводила его прыгающие руки, а сама уже обнимала, гладила лицо, волосы, шею.

— Что сейчас? Что сейчас? Да скажи ты толком!

— Сейчас венчаться! Сию секунду!

Они венчались назавтра, в маленькой церковке, недавно выстроенной Ожогиным в одном из укромных уголков Нового Парадиза.

Коробки с «Фантомом…», которые Ленни привезла с собой, были поставлены в ротонде — ее бывшей монтажной, — да так и стояли под столом, ожидая, когда ими распорядятся. Несколько раз Ожогин предлагал Ленни устроить просмотр, но она отмахивалась.

Ожогин не настаивал. Когда захочет — покажет, и они вместе решат, что делать. Ленни же испытывала к собственному произведению странное чувство недоумения и отчуждения. Фильма пугала ее. Сказать по правде, она не знала, как к ней относиться. Реакция киношников и друзей-художников на московском просмотре выбила ее из колеи. Если ничего не поняли люди, которые должны были все понять, то что говорить о публике? А может быть, это она ничего не понимает и на экране действительно — сумбур, хаос? Но месье Гайар с его восторгами… Ленни не знала, кого слушать, и слушать ли вообще кого-нибудь. И себе перестала доверять… Пусть пока пленка полежит в тишине. Понимание Ожогиным ее смутного состояния, его деликатная поддержка и молчание успокаивали ее.

Днем она ездила с ним на студию. Смотрела, как снимают другие. Невнятные пока идеи следующей фильмы уже бродили у нее в голове, но она не торопилась, давая им свободу вызревания. Она вообще в это лето никуда не торопилась, что было так несвойственно ее натуре. Все время прислушивалась к себе и находила внутри себя нежный отклик на потаенные мысли. Лето бабочкой порхало вокруг нее. Было безоблачно и тихо.

Как-то на студии Ленни услышала разговор о Зарецкой — та спешно продала свой пай и, кажется, навсегда уехала за границу — и вечером вдруг спросила Ожогина:

— Ты любил Нину Петровну?

— Нет!!! — выкрикнул он.

Ленни сжала его руку: он не на шутку испугался, что она может засомневаться в его преданности. А если бы даже и любил… С недавних пор для нее существовало только «сейчас».

В другой раз, когда она, смеясь, рассказывала о том, что творится на съемочной площадке Кторова: «Ты не представляешь, он ездит на велосипеде с одним колесом! Он удивительный!» — то увидела, как напряглось лицо Ожогина.

— Что с тобой, Сашенька? — спросила она, оборвав себя.

— У тебя был с ним роман, — сказал он странно-равнодушным голосом, глядя в сторону.

— С Кторовым? С чего ты взял? — удивилась она.

Он стремительно повернулся к ней, и на лице его возникло то беспомощное, трогательное и податливое выражение, какое бывает у очень близоруких людей, когда они снимают очки, и которое она запомнила со времен их первой ялтинской встречи на приеме у Кторова.

— Так не было? Не было? Померещилось? — быстро проговорил он, целуя ей руки. Хотел спросить об Эйсбаре. Но не стал.

С того момента, как он узнал, что — непривычно даже ' произнести слова «она носит его ребенка»! — его мучил один вопрос: а можно ли теперь к ней прикасаться? Когда она приехала, он с ног до головы изласкал ее поцелуями, сам себя не узнавая, — с юности был чопорен во всем, что касается спальни. Изласкал и — остановился. «Милая, надо справиться у докторов», — прошептал он. И снова целовал, целовал тонкую кожу, пахнущую цитрусовыми духами, и не удивлялся, что, повинуясь ее рукам, целует совсем уж запрещенную влажную выемку, а бледное, все еще мальчиковое тело его Ленни выгибается перед ним доверчивой струной. И ее такой сладостный тихий стон звучит в утренней мгле.

Пете было поручено выписать медицинские журналы из-за границы. Но когда они дойдут до Ялты? Наедине с собой Ожогин по-детски бычил лоб, гневаясь на собственное нетерпение. Но что же делать — ведь она такая хрупкая! Довериться местным врачам боялся. И вдруг — удача. Петя, смущаясь, доложил, что несколько дней назад в Ялту приехал на вакации санкт-петербургский светила.

Была устроена встреча. Стесняясь, сморкаясь в шелковый платок, Ожогин задал вопросы и — получил положительные ответы. «Супруга ваша существо юное, наверное, спортсмэнского поведения, но главное, чтобы она сама выбирала, как говорят у вас в синематографе, мизансцены», — сказал ему профессор.

Домой летел. Останавливаясь на линии светофоров, улыбался пешеходам и водителям соседних автомобилей. Конечно, сама. Она, в сущности, всегда сама выбирает «мизансцены».

Ленни сидела в гостиной, разложив черновики нового замысла. Ожогин не удержался и сразу выложил все о встрече с профессором. Она хохотала, слушая его рассказ. Он растерянно сидел в кресле, а она тормошила его, устроившись на подлокотнике. И ее апельсиновый запах, и почему-то испарилась ее шелковая блузочка, и он придерживал ее ладонью за голую спину, а она так весело позировала порозовевшими от первого солнца плечами, опутывая его долгожданным счастьем.

Ласковые губы Ленни не отпускали его ни на секунду. На ней давно не было никакой одежды. Ее запрокинутая шея, тонкие косточки плеч, возмутительно веселая подростковая грудь, которая чуть ли не подмигивала ему, колени, ловко обхватившие его, и пятки, оказавшиеся у него за спиной! Если бы она не придержала его стон ладошкой, то… Ведь прислуга испугается. Какая разница!