Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 66)

В Москве с вокзала поехал к Лизхен.

— Ее нет, — сообщила горничная, не признавшая «короля экрана» в худом и будто ставшем ниже ростом Жориньке. Тот по-хозяйски прошел в гостиную, бросил на кресло пальто. — Елизавета Юрьевна нечасто здесь бывает, — залепетала горничная.

— Так ты, милочка, позвони ей туда, где она бывает часто! И скажи, что друг сердечный Жорж явился для лобызанья ее чресел, — ответствовал Жоринька, с любопытством глядя, как деваха среагирует на его скабрезность: та покраснела и сжалась. — Погорячей ванну наполни, милая.

Он ненадолго забылся в пене, а когда проснулся, Лизхен была дома — по комнатам плыл ее ласковый голос.

— Душа моя, сюда-сюда иди скорей, — пропел из ванной Жоринька.

— Сколько же ты напустил пару, — сладко пропела в ответ Лизхен, открывая дверь, впрочем, через порог не переступила, оставшись в коридоре, и тут же вскрикнула: — Ах, до чего же ты стал страшен, Жорж! Что с тобой?!

Жоринька двусмысленно, как-то незнакомо, хихикнул, ушел с головой под воду и снова появился, протягивая Лизхен мокрую руку:

— Да что ты, мамочка, трусишь! Забирайся ко мне.

Лизхен отскочила в глубь коридора. Вид Жориньки испугал: вместо кудрей — крашеные черные лохмы, кое-где седоватые, глаза почернели, запали, и он будто озирался все время, хотя кто в горячем тумане ванной комнаты мог его преследовать. Неприятный колкий взгляд и худ до невозможности. Костистый, когтистый — вот уж действительно стал похож на «ворона», каковым Эйсбар снял его два года назад.

— Не пойдешь? Ах ты, боже мой, она не хочет в жаркие воды греха! Ну и пожалеешь, тетеха! Я тебе такое мог бы показать! — расхохотался Жоринька и стал вылезать из ванны.

Лизхен отвернулась:

— Жду тебя в гостиной.

Он появился в белом махровом халате, босиком, разлегся на диване.

— Кто на свете всех милее, всех румяней и белее? Ты, моя радость! И так нежно пахнешь. Хоть посиди рядом.

Лизхен демонстративно села в кресло в дальнем углу. Скрестив изящные ноги в шелковых туфлях, журчащим голосом Лизхен сообщила Жориньке, что «одной ногой замужем», что «его появления нежелательны», что «есть знакомые врачи, и если он…» Он кивал в такт ее словам, пожевывая кусочек гашиша, и ему виделось, что беседа с огромным, размером со шкаф, персиком вполне клеится. Персик манил нежным пушком, на розовом его боку то и дело возникала ямочка. Жоринька блаженно улыбался. И засмеялся, когда вся эта нежная плоть, едва сдерживаемая бархатистой кожицей, покатилась ему навстречу. И расставил руки…

Лизхен приподняла его веки — «ворон» отключился. Сквозь кожу похудевших рук проглядывали вены, по которым шла темная больная кровь. Лизхен поморщилась. Наутро Александриди ждали выстиранные и выглаженные вещи и адрес гостиницы, в которой были сняты апартаменты. С Лизхен они больше не виделись.

Где-то в райских индийских кущах Александриди подцепил «венерину» болезнь и провел несколько месяцев в лазарете. Зеленоглазый англичанин, с которым он путешествовал, мучился на соседней койке. Но однажды оранжевым вечером тело его завернули в простыню и унесли.

С Эйсбаром Жоринька разругался после того, как тот нашел ему замену и отнял роль, а ведь мог бы и подождать несколько недель, пока человек выздоровеет! Услышав про катастрофу на съемках, «…спровоцированную упрямым русским гением», Жоринька испытал чувство злорадства. Вернулся ли этот гений в Москву? И, кстати, не заразился ли? В первые недели в Бомбее их комнаты в старом британском отеле — мебель, обитая красным плюшем, барная стойка из черного дерева, сорта виски и элей, написанные на доске мелками, — были смежными. И Эйсбар поначалу был не прочь ознакомиться с результатами Жоринькиной любознательности. Как в теории, так и на практике.

Изгнанный Лизхен Александриди с пятью саквояжами, четыре из которых были плотно забиты смолистыми кубиками гашиша, въехал в небольшой отель на Тверском бульваре, просмотрел газеты и направился в контору Студёнкина. И «Московские ведомости», и «Раннее утро» писали, что его студия обещает в скором времени выпустить на экраны три мелодрамы, криминальную серию и даже сборник документальных картин: «…московскому кинематографщику сложно конкурировать с „Новым Парадизом“, крымским киногородом господина Ожогина, но все-таки столичное фильмовое производство живо».

Появление Жоржа Александриди в белом хлопковом одеянии и шерстяном пледе, наброшенном сверху на манер плаща, в конторе Студёнкина вызвало определенный фурор: машинистки высунули носики из-за своих перегородок, выползли вечно сонные монтажеры, прибежала даже повариха из столовой. Александриди милостиво кивал собравшимся — вероятно, ему казалось, что он все еще в какой-то индийской деревушке.

— Да вы в своем уме, господин Александриди? — вскричал Студёнкин, увидев костлявую, черную от загара морду Жоржа. — Какие герои-любовники! Вам бы играть Носферату — призрака ночи, да только его уже сыграли у господина Мурнау в Берлине! Или, на худой конец, вампира, а у нас в производстве такой драмы пока нет! Что же вы с собой сделали, мил человек?! Разве можно так относиться к своему капиталу? Где кудри, где стать, осанка? Вы специально довели себя до такого состояния? Для роли? Вы должны вызвать на дуэль того, кто с вами это сделал! — не останавливаясь, кричал Студёнкин и одновременно глазами делал секретарю знаки, чтобы тот не смел выходить из кабинета: не желал оставаться наедине со странным существом, подменившим шикарного Жоржа. Скандал с места в карьер был излюбленным способом Студёнкина как можно быстрее закрыть неприятную тему.

Жоринька, прислонившись к мраморной каминной стойке, с неприязнью слушал студёнкинские вопли. При упоминании о дуэли рот его разъехался в подобии грубой улыбки. «Пистолет?» — жалобно подумал Студёнкин, увидев, что Жоринька копается в кармане рубашки. Но тот выудил портсигар.

— Закурите? — предложил он Студёнкину. — Волшебная трава.

— Да я, пожалуй что, свои. Сейчас я отбываю в Германию, вернусь через месяц, тогда и посмотрим, что за это время накропают наши сценаристы — может, что и запустим, господин Александриди, может, и запустим.

Жоринька щелкнул новомодным металлическим квадратиком зажигалки, и по периметру комнаты двинулся легкий сладковатый дымок. Жоринька прислонился к стене и будто выпал из пространства кабинета в бесцветное «нигде».

В «Славянском базаре» было, как обычно, уютно и шумно, несмотря на начало дня. Догуливала с вечера театральная компания — один из актеров помахал Александриди рукой, но тут же свалился со стула, и Жоринька не стал отвечать на приветствие.

Сев за столик в глубине зала, он деловито рассмотрел официантов и сделал знак рукой самому высокомерному из них. Заказав обильный завтрак, он задал тому наводящие вопросы, связанные с содержимым своих четырех саквояжей, и довольно быстро получил недвусмысленные ответы.

Минут через сорок, когда яйца пашот со шпинатом, десятка два тостов и две сковородки ветчины были освоены, подошел обещанный посредник — юноша с синеватыми щеками, шелковой стрижечкой и улыбающимся взглядом. На вид эдакий банковский клерк. Он стал быстро рисовать на салфетке цифры — цены, граммы, — вглядываясь в лицо Александриди, который не очень понимал суть предложения, но знал, что для успеха предприятия надо тянуть паузу как можно дольше, и поэтому то и дело поднимал брови и смотрел на юнца то снисходительно, то грозно. Тот кивал, зачеркивал столбики цифр, рисовал новые, подчеркивал, обводил кружочками.

Принесли кофе.

— Давай-ка, пушистик, кончай эти математические выкрутасы. Пиши настоящую цифру или выметайся, — сказал наконец Жоринька и бросил на юношу свой знаменитый взгляд: ледяной, уничтожающий — тот, которым его «ворон» из «Защиты…» смотрел на Зимний дворец.

Собеседник поперхнулся.

— Простите, мсье… мсье Александриди! Я только что понял, кто вы! — закудахтал он. — Вы же «ворон»! Вы же наш кумир! У нас и значки есть с вашим портрэтом! А если так? — Юноша радостно зачеркнул все свои каракули и, сильно нажимая на карандаш, жирно вывел новую цифру.

— Умножай на пять, и сговоримся, — буркнул Александриди, разворачивая газету и делая вид, что вся эта катавасия ему надоела. Да, именно так учил торговаться о перепродаже травы светловолосый и зеленоглазый англичанин, чья легкая ладонь не раз ласкала его в жарких индийских гостиницах.

— Я должен обсудить, но, думаю, это реально! — продолжал верещать новоявленный поклонник. — Ну, пожалуйста, сделайте еще раз такой ледяной взгляд! По-жа-луй-ста!

Александриди, несколько подуставший от столь активно проявляющей себя реальности, не понимал, мальчишка в бреду или его кинематографическая слава продрала наконец очи ото сна, прочихалась и приподнимет сейчас свой весомый зад. А то без славы скучновато.

— А хотите, прямо отсюда поедем к нам в комитет? — зашептал веселенький посредник. — Наши вас увидят — то-то будет ликованье!

— Ну, поедем, коли не шутишь, — хмыкнул Жоринька, нисколько не интересуясь, кто такие «наши». Расплатились, спустились вниз, где их подхватил ярко-синий старомодный автомобиль.

— Выкупили по дешевке, когда один синематографический барин распродавал свое студийное добро, — просвиристел юноша.

Скоро они парковались во дворике особняка на Солянке. В просторной гостиной было устроено что-то вроде типографии, вбегали и выбегали типы в кожанках и черных сатиновых косоворотках. На стене действительно висел плакат эйсбаровского фильма — точнее, из него был вырезан портрет Александриди. Грозный «ворон» стоит в черном плаще на крыше Генштаба и тяжело, прямо в глаза смотрит из-под полуопущенных век. Из дверей появился пузан-бородач, пожал Жориньке руку.