Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 61)

Допив стаканчик, Кторов отправился в сторону шапито, где предполагал встретиться с давними цирковыми знакомыми, которых хотел затащить в съемочные чертоги. Для фильмовых серий нужно все больше гэгов, один он уже не справлялся.

Ленни посмотрела вслед высокому нескладному человеку и помчалась проявлять снимки. Вот бы снять сцену с руками и винтиками на пленку! Для фильмы, которой она уже придумала название — «Фантом с киноаппаратом», — это был бы сквозной ход! Рифма, которая соединила бы все ее маленькие сюжеты, пойманные врасплох! Случайный посетитель кафе собирает и разбирает за столиком механизм мира.

Сложив через полтора часа высохшие фоточки в конверт, она пришла к шатру шапито — вдруг странный верзила еще там? А Кторов как раз из шатра выходил. Так они и познакомились. И проболтали час. Возвращаясь вечером домой, Ленни обратила внимание на плакат, перегородивший улицу около синематографа «Вечерний бриз». Лицо без улыбки с прямоугольными чертами. Это же ее новый знакомый!

Смешную они представляли парочку — в сущности, Ленни едва доставала Кторову до талии. Однажды теплым и ласковым вечером она даже подумала — а не может ли быть у них интрижки? Так легко они вместе перескакивают в другие миры, совершенно, казалось бы, осязаемые и материальные. «Нет», — ответила она себе. Не стоит связываться. Ведь с ним надо быть готовой ко всему. Например, расстегнешь пуговички его рубашки — одну, вторую, третью, — а там не только впалая грудь и ребра, а еще в пупок заезжает игрушечных размеров настоящий паровоз. «Человек ли он?» — размышляла Ленни засыпая.

Как-то Кторов сказал ей:

— Приходите в воскресенье ко мне на дачу. Я устраиваю прием.

— Вы? Прием? — поразилась Ленни, так не вязалось это слово с Кторовым. Если бы он пригласил ее в механическую мастерскую на сборку паровоза или в цирк на репетицию нового номера… Выяснилось, однако, что цирк все же будет, а главной циркачкой Кторов предполагает представить Ленни.

— Помните ваш воздушный шар? — спросил он. — А не хотите ли устроить трюк не «Девочка под шаром», а «Девочка на шаре»?

И они засели за разработку трюка.

Так Ленни попала на дачу Кторова, а познакомившись с киношной братией и убедившись, что русский Холливуд — не фикция, принялась упрашивать устроить экскурсию по киногородку.

Однажды он пришел к ней в парк и сказал:

— Сворачивайте съемку. Поедем в Парадиз.

Новый Парадиз потряс Ленни. Цепь павильонов, выстроившихся у линии моря. Невиданные ею диковинные лампы, камеры, краны, рельсы, по ним ездят тележки, на тележке — высокий стул для оператора. Одни операторы крутят ручку камеры, другие просто смотрят в глазок. Как же так? Оказывается, внутри камеры есть приспособление — Кторов называет его «батарея», — аккумулирующее электричество. Камеры работают от электричества, а батареи привозят из Америки. Сотни людей суетятся, кричат, движутся по одной им известной траектории и почему-то попадают в нужное место в нужное время. Хлопают одновременно десятки хлопушек. Десятки ртов одновременно кричат «Мотор!» и «Стоп!». Даже на кинофабрике Студёнкина — самой большой в Москве, — где она бывала не раз, все было мельче, тише, беднее, скучнее. Здесь же перед ней простиралась страна кино с морями, долами, горами, лесами, городами, дорогами и жителями, среди которых она мечтала бы быть.

— А что там, в море? — спрашивала она.

— Корабли. Снимаем морские приключения, — равнодушно отвечал Кторов.

— А там, на горе?

— Декорация. Специально построили — старинный замок. А вон там. — Кторов указывал на огромные причудливые строения. — Марсианский город для космической одиссеи графа Толстого «Аэлита».

— Можно взглянуть?

— Пойдемте.

Они подошли к марсианскому городу как раз в тот момент, когда оттуда выходил Ожогин. Увидев приближающихся Кторова и Ленни, он сделал инстинктивное движение, чтобы скрыться или по крайней мере сделать вид, что не заметил их. Настроение сразу упало. Ему стало тоскливо и тягостно. Видеть их вдвоем было так мучительно, что он сам удивился силе этого чувства. Он резко развернулся, намереваясь уйти, но было поздно — они заметили его.

— Александр Федорович! — радостно воскликнула Ленни, давно забывшая о том, что он обидел ее на приеме у Кторова, и бросилась к нему: — Как у вас тут!..

Ей не хватало слов. Она приплясывала вокруг него, и солнечные лучики били из ее сияющих глаз. Он стоял ослепленный этим все поглощающим сиянием, а когда через несколько мгновений зрение вернулось к нему и он снова увидел ее — подпрыгивающую, размахивающую руками — и смог сосредоточиться, новое обстоятельство заставило его изумиться: он потерял слух. Он смотрел на восторженное лицо Ленни и понимал, что она быстро говорит. Только вот — что? Он встряхнул головой. Наваждение рассеялось, и он услышал — нет, не Ленни — Кторова.

— У вас есть полчаса, Александр Федорович? Поводите по территории эту прекрасную девицу, а то мне пора на грим.

И не успели они опомниться, как он повернулся к ним прямой жесткой спиной и зашагал прочь. Ожогин кашлянул.

— Так куда вас повести, мадемуазель Оффеншталь? — хрипло спросил он.

Ленни была смущена.

— Простите, Александр Федорович, вам, наверное, некогда. Я пойду, — пробормотала она.

Он испугался, что она действительно уйдет.

— Нет, нет, не уходите, — поспешно проговорил он. — Я совершенно свободен. Что вы хотите посмотреть?

Ленни хотела посмотреть, как монтируют фильмы, и он, забыв о двух назначенных встречах и необходимости именно сегодня просмотреть счета и подписать несколько договоров на поставку оборудования, повел ее к монтажным. Мимо промчались разноцветные вагончики — вся территория Нового Парадиза была прошита дорожками, по которым раскатывали смешные трамвайчики, развозя киношный люд из конца в конец студии. Ожогин подумал было, не прокатить ли Ленни на таком трамвайчике, но тут же сообразил, что на трамвайчике они доедут до монтажной всего за пять минут, а если идти кружным путем… И он повел ее по еле заметной тропке, вьющейся между соснами, тропке, которая, делая огромную петлю, огибала территорию Парадиза.

Она жадно, глотая от нетерпения слова, расспрашивала, какие камеры используют, и как выставляют свет, и как сушат и проявляют пленку, и на каких монтажных столах работают, и какие новые объективы пришли из Германии, и вообще — как начинался Парадиз и что осталось сделать. То и дело она оборачивалась к нему, глядя снизу вверх горящими глазами, обдавая его теплым светом, задевая рукав его пиджака то плечом, то взлетающей кистью руки. Он отвечал ей подробно, обстоятельно, раздумчиво, вздрагивая от ее прикосновений, чувствуя приливающий к щекам жар и делая над собой громадное усилие, чтобы вникнуть в смысл вопросов. Вдруг она споткнулась о вылезший на дорожку корень сосны и уже летела вниз, грозя распахать землю носом, но он подхватил ее, приподнял, поставил на ноги и, смутившись, отдернул руки. Она не заметила его смущения, как не заметила ни своего несостоявшегося падения, ни его помощи.

— Вы — удивительный человек, Александр Федорович! — воскликнула она, обращая к нему раскрасневшееся от возбуждения лицо.

— Я? — растерялся он, не ожидая такого резкого перехода разговора на его скромную персону. — Самый обыкновенный.

— Да потому что! — с жаром сказала она. — Вот это все… — она развела руками, как бы охватывая одним жестом огромные пространства Парадиза, — …и все это — вы!

— Ну, почему я… — бормотал он, отворачиваясь и пряча от нее жалкое, растекшееся от самому ему непонятных чувств лицо. — Мы все тут… И Василий Петрович, и Нина Петровна, и много…

— Все не считаются, — по-детски перебила она. — Все — это прибавка. Всегда есть кто-то главный. Ведь это ваша идея?

Он кивнул.

— Вот видите. Значит, вы за все отвечаете. — Она помолчала. — Любовные драмы, приключения, полеты в космос… — задумчиво проговорила она. — Я понимаю, Александр Федорович, все это красиво. Но ведь это неправда. Так в жизни не бывает.

— Что не бывает? Любви?

— Не бывает любви, как в кино. Камера неподвижна. Актеры произносят заученные реплики, делают отрепетированные жесты. Их лица подсвечены искусственным светом. Финал известен. Все предсказуемо и потому неинтересно.

— Но это же кино, в нем все условно.

— Неправда! — горячо воскликнула Ленни. — Кино может быть другим! У меня есть пленки. Я ездила несколько месяцев с киноавтоколонной. Мы снимали на улицах, ловили жесты, выражения лиц, спонтанные чувства. Там — жизнь как она есть, жизнь врасплох. И знаете, что получается? Жизнь непредсказуема, но, когда вмешивается камера, выявляется гармония, логика непредсказуемости. Камера, как волшебная палочка, превращает хаос в порядок.

— Это можно придумать, — усмехнулся Ожогин, — и, быть может, даже снять. Но сделать из этого фильму невозможно.

— Почему? Очень даже возможно!

— Да это все поэзия, эфир! А где сюжет? — вскричал Ожогин, задетый разговором.

— Можно придумать что угодно. Что вы все — сюжет, сюжет! А жизнь, по-вашему, готовый сюжет? — И Ленни в сердцах рубанула воздух сжатым кулачком.

— Кино не равно жизни!

— Кино равно жизни!

Вдруг оба разом остановились смутившись. Им стало странно и неловко, что они так разгорячились. С чего бы это? Неужели только кино ввело их в такой раж? Постояв молча несколько секунд, они пошли дальше, не глядя друг на друга.