Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 30)

— Скажите какие именно и в какой час дня.

Гесс улыбнулся и стал потирать руки. Эйсбар прищурился.

— А мы не могли бы привлечь к фильме Паоло Трубецкого? Я бы хотел снять, как он делает гипсовый слепок. Мальчуган, сачок, бабочка. Хрупкая скульптура, которая на глазах начинает оживать: сачок приподнимается, бабочка машет крыльями, вот-вот взлетит, но… на нее наступает нога в сапоге и скульптура разбивается вдребезги — разлетаются мрачным фейерверком осколки. А ноги — очень крупный план — ноги в лаптях, сапогах, босиком идут дальше, дальше, шлепают по лужам, переходят трамвайные пути, топчут траву на газонах Летнего сада. Они будут рефреном идти через всю фильму пока не окажутся на мраморной лестнице дворца. От их тяжелого топота взрывается классическая культура — люстра в консерваторском зале, античная головка в университетской библиотеке, ангел на вершине Александрийского столпа, дирижабль в воздухе. На поле валяются фрагменты нашей обыденности: исковерканный рояль, тарелки, соусница из некогда одного сервиза, бокал, расколовшийся надвое, шляпка, зонтик, фотоаппарат, да что угодно. Спаниель в бархатном ошейнике пытается поднять голову, оглядывается на поле с обломками, пытаясь найти хозяев, смотрит в кадр и навсегда закрывает глаза. Последнее, что он видит, — бабочка. Культура уничтожена. Далее — рабочие идут с фабрики. Людской поток. Понадобится не менее семи тысяч для массовой сцены. На крыше дома в кожаном пальто и кожаных гетрах стоит член партии большевиков и смотрит на этот поток. Крупный план лица и усталые, спокойные лица рабочих. Человек в черном — эдакий «ворон» — достает небольшой флакон со стеклянной притертой пробкой, открывает ногтем, высыпает на тыльную сторону ладони щепотку порошка и вдыхает его.

— Дивная деталь, Эйсбар! Дивная! Конечно же кокаин! — расхохотался Долгорукий.

Гесс промолчал. Он почти не реагировал на рассказ Эйсбара, однако казалось, что по лицу его перемещаются тени мыслей. Долгорукий следил за выражением его лица, на котором четко и мгновенно отражалось, что возможно снять, что малореально, но все-таки достижимо, а что почти нереально и пока неизвестно, как сделать.

Эйсбар продолжал.

— Летний сад, скульптуры, дети с боннами. Крупный план — ворона, которая наскакивает на малыша, оставленного без присмотра. Сборище кокаинистов — членов партии большевиков. Во главе с «вороном» они сидят с рабочими в трактире. Эпизод «соблазнение толпы». Не знаю еще, как он будет решен. Дождь из наганов. Большевики учат рабочих стрелять. Сцена снимается в лесу. Стреляют по гипсовым бюстам. Белая пыль оседает на грязных потных лицах. Эпизоды бессмысленных зверств большевистских шаек в городе. Нескончаемые ряды защитников Зимнего — оцепление, стоящее плечом к плечу. Камера отодвигается на длину улицы, двух улиц, трех улиц, и оказывается, что круги оцепления множатся, множатся, множатся… Когда «вороны» поведут свою разношерстную стаю к Зимнему дворцу — съемка с верхней, очень верхней точки, Гесс, мы, должны понять, откуда снимать, — мы увидим, что разухабистой дикой толпе, которая крошится, теряет свои части в переулках и подворотнях, потом эти людские капли снова появляются и сливаются с толпой, так вот, этой хаотической волне противостоит стройная линия защиты. Это сугубо графическое решение. Ну, такова общая концепция. Будут еще детали.

Было видно, что Эйсбар устал. Он не волновался, рассказывая свою фильму, но прожил ее или скорее пробился сквозь нее как сквозь ледяную глыбу. Он уже знал, что фильма существует. Где-то тяжело, дымно дышит — как громадный сильный зверь возлежит на проспектах и мостах Петербурга, куда они завтра выезжают.

— Завтра или сегодня? — переспросил его Долгорукий.

— Гесс, ты готов ехать сегодня? — быстро спросил оператора Эйсбар.

— Если будет должным образом упаковано оборудование, почему бы и нет?

— Вот еще вопрос, — повернулся Эйсбар к Долгорукому. — Можно вставить эпизоды с господином Ульяновым. С ним все время что-то происходит: то зуб болит, обмотал лицо клетчатым платком, то гипс на ноге, то заклинило дверной замок в квартире, поэтому он никак не может оказаться среди бунтовщиков. Предводитель, который ни разу не появился на поле боя. Сатирический образ.

— Не знаю, нужен ли Ульянов, — отозвался Долгорукий. — Его исчезновение с лица Земли было столь мгновенным, стоит ли вообще напоминать о нем зрителям?

— Ну, подумаем, — пробормотал Эйсбар. — Зритель из низов любит комическое. Однако вы правы в том, насколько она будет сочетаться… Посмотрим. Значит, на дирижабль мы можем рассчитывать?

Долгорукий кивнул. Гесс вырвал из блокнота листок и положил ему на стол.

— Мне кажется, в соответствии с этим списком было бы полезно сделать закупки в Германии. Линзы, штативы, крепежные устройства для камеры, чтобы снимать с высоких точек. Я написал все названия по-английски и по-немецки.

Долгорукий, не взглянув, убрал листок в кожаную папку.

— Безусловно. Сейчас же отдам распоряжение.

Эйсбар и Гесс встали.

— Господа, это было не только удовольствие, но и необыкновенная честь присутствовать при рождении картины, которую, уверяю вас, будут чествовать не одну сотню лет. Браво! Кстати, вероятно, у вас есть идеи по поводу композитора? Господин Прокофьев сейчас в Италии, но скоро вернется. А Рахманинов — как раз под Петербургом. Если вас интересуют встреча и разговор, буду рад.

Дверь закрылась, и Долгорукий остался один. Он поднял телефонную трубку.

— Позвольте канцелярию Его Императорского Величества. Спасибо. Да, это будет грандиозно. Мы не ошиблись в выборе. В нем действительно просыпается брутальность. И его абсолютно не интересует существующая реальность. Он отменяет ее первой же своей мыслью. Будет мощное зрелище, причем купит и интеллигенцию, и страдающий класс. Да, верю… Нет, это я вас благодарю за предложение, и такая прозорливость у государыни… Что вы, я был бы польщен… — Положив телефонную трубку, Долгорукий подошел к шкафу, достал хрустальный штоф, налил в стакан виски. Сделал два глотка — мгновенно потеплело. «Неужели он переломает лапы спаниелю и заставит его умирать перед камерой?»

Эйсбар широким шагом шел по улице, не застегивая пальто. Гесс остался в глубинах конторы Долгорукого проверять, как упакованы хитрые технические приспособления и сколько коробок пленки отгрузят на самом деле. Но Эйсбар уже не мог усидеть на месте.

Мороз отступил, и на площади, которую он пересекал, царило яркое бессмысленное солнце. Слепило глаза. Эйсбара несло вперед — он едва не сбил прохожего, чуть не врезался в клен. Казалось, что за время разговора с Долгоруким он увеличился в размерах в два, а то и в три раза! Он чувствовал себя великаном и с высоты своего нового роста смотрел далеко вниз на уменьшившиеся до игрушечного размера особнячки вдоль улицы, на людей и афишные тумбы. Совсем недавно на летном поле он так же смотрел с деревянной вышки на Ленни, которая была похожа на булавочную головку. Тянул к ней руку. Мог в один миг сгрести ее и раздавить в кулаке. Теперь — казалось ему — он мог одним движением сгрести всех этих людишек, весь этот город. Он вспомнил, что недавно видел на чьей-то картине композицию, где была шикарная игра с масштабом. Да, да, точно — это был «Бузотер» Кустодиева. На полотне хулиган шагал по городу как по траве.

Эйсбар остановился, чтобы отереть взмокший лоб, и вернулся наконец на землю. Но теперь подступил хохот. Он не ожидал такой быстрой победы! Когда утром он ехал в контору, план съемок казался ему довольно мутным. И уж совсем он не был уверен в идее кокаиниста. Но, пытаясь сделать персонажа зримым для Долгорукого, вспомнил это кожаное одеяние — один красавчик-фотограф на студии Студёнкина любил щегольнуть кожанкой. Черный «ворон», дьяболические оборотни — конечно, это подкупит наш темный люд! И с Долгоруким оказалось легко иметь дело — встречи с ним доставляли Эйсбару ребяческое удовольствие. Как в детские дни рождения: что ни сделаешь, ни скажешь — все пригоже, что ни захочешь, ни попросишь — все получишь. Впрочем, он всегда умел добиваться чего хотел.

Все звенело и кипело в нем. А где, интересно, Ленни? Где она летает — быть может, он встретит ее на мосту? Он уже форсировал Москва-реку по Большому Каменному мосту, не замечая ветра и автомобильных гудков. Да, Ленни требовалась незамедлительно.

На Большой Ордынке он зашел в телефонный клуб и попросил соединить его с квартирой Лизхен.

— Эйсбар? — в трубке раздался томный голос Лизхен. — Вы уже гарцуете на белом коне? Да, по голосу… Ленни, кажется, прилегла, но погодите… Ленни, ты сломаешь себе шею! Что за акробатические олимпиады в квартире? Вот, вырывает трубку!

— Придете в мастерскую? — быстро спросил Эйсбар, услышав задыхающееся «Алло!» Ленни. — Имеет смысл увидеться. Расскажу при встрече… Я еще не там, но буду через несколько минут. Жду, мой эльф…

…Рубашка… чулки… платье… Нет, это долго надевать, а снимать потом — целая морока! Шаровары из индийской лавки, оттуда же золотистый балахон, сапожки.

— Неужели на босу ногу, Ленни? — послышался голос Лизхен.

Духи Лизхен «Голубая лань»… Шубка… А кепка догоняла ее уже на улице.

— Сколько же можно ждать! Как ты мне нужна! — одной рукой Эйсбар закрывал дверь, а другой уже проверял кнопочки и застежечки Ленни, на ходу принимаясь их расстегивать.