Марина Друбецкая – Продавцы теней (страница 16)

— Так что барышне сказать, Александр Федорыч? — снова раздался голос горничной.

— Зови, — устало махнул рукой Ожогин.

Ленни вошла. Ожогин приподнялся ей навстречу. Ее поразило выражение его лица — отрешенное, нездешнее, как будто он побывал там, куда заказан путь живым.

— Садитесь, — глухо сказал он и указал рукой на кресло. — Мадемуазель?..

— Оффеншталь.

— Мадемуазель Оффеншталь. Чем обязан?

Лицо Ленни казалось ему смутно знакомым, но он не дал себе труда вспомнить.

— Вот, пожалуйста, ознакомьтесь, — Ленни положила перед ним объемистую папку с многочисленными снимками.

— Продаете живой товар? — усмехнулся Ожогин.

— Что-то вроде этого.

Ожогин углубился в изучение снимков.

Между тем Лара зашевелилась в постели. Рядом с ней на подушке лежал маленький пистолетик с изумрудом на рукоятке. Отчего-то Лара обрадовалась, увидев его. Наверное, она нашла его перед тем, как уснуть. Она не помнила, что было ночью. Действие капель продолжалось. Опиат. Ожогин никогда об этом не узнает. Лара взяла пистолет. Интересно, он настоящий? Нет, не может быть. Ведь в синема не бывает ничего настоящего. Героини не умирают. Все — сплошное притворство. Скука! И глупость.

Лара с трудом раздвинула губы в улыбке, приставила пистолет к груди и нажала на курок. На лице ее появилось удивленное выражение. Надо же, настоящий…

…Где-то в глубине квартиры раздался хлопок. Ожогин и Ленни на мгновение замерли и вдруг, вскочив одновременно, бросились из кабинета. Ленни летела впереди. Чутье вело ее в нужном направлении. Она вбежала в спальню Лары и, вмиг все поняв, бросилась навстречу Ожогину, широко раскинув руки, чтобы преградить дорогу.

— Вам нельзя!.. Вам нельзя!.. — закричала она.

Ожогин на ходу отшвырнул ее прочь. Ленни упала, ударившись о стену. Не замечая боли, она вскочила и снова бросилась ему наперерез. Поднявшись на цыпочки, схватила одной рукой за плечи, притянула к себе, прижала и, крепко держа, заслонила второй рукой глаза. Чтобы не видел, не видел, не видел.

— Миленький мой, родименький, хороший, — запричитала-запела она. — Не надо, не смотрите, не смотрите. Не ходите туда, вам туда нельзя, мой родименький, мой миленький, мой хороший…

Так, причитая, она незаметно наступала на него, выталкивая из спальни. Ожогин, постепенно обмякая в ее руках, давал себя увести.

Неподражаемая Лара Рай лежала, раскинувшись на кровати с простреленной грудью, слово собственная черно-белая героиня, прикнопленная дьявольским замыслом режиссера к плоской картонной декорации. Из-под ее тела по атласной простыне расползалось кровавое пятно. Душа Лары Рай улетала в… Туда, куда ей суждено было улететь.

Часть вторая

Глава I. Лизхен задает вопросы

— Вот о чем я давно хотела тебя спросить… — начала Лизхен и замолчала.

Они лежали на диване в гостиной среди ярких шелковых подушек. Свет был приглушен. Горели две электрические свечи в настенных канделябрах, пуская в каштановые пряди Лизхен золотистых светлячков. Ленни, свернувшись клубочком, пристроилась у нее под мышкой. Одной рукой Лизхен обнимала ее и легонько похлопывала по спине, будто усыпляла.

— Мммм… Как от тебя всегда вкусно пахнет, — промурлыкала Ленни, не открывая глаз. — Так о чем ты хотела спросить?

— Я об Эйсбаре. У вас с ним что-нибудь путное происходит, кроме того, что вы целыми днями таскаете с квартиры на квартиру эти палки?

— Штативы…

— Ну да, штативы. Так происходит?

— Конечно! Вчера ездили на Воробьевы горы. Снимали панораму…

— Да я не о том! — досадливо поморщилась Лизхен. — Любовь у вас происходит?

— Любовь? — Ленни задумалась. — Не знаю. Наверное, происходит. Ты знаешь, мне с ним так… так… как ни с кем. Он как будто меня слышит. Внутренне слышит, понимаешь? Я только подумаю — он говорит. И потом, он делает такие необыкновенные, удивительные вещи! Если бы я была мужчиной, я хотела бы делать то же самое. Впрочем, если бы я не была мужчиной, то тоже хотела бы.

— Слава богу, ты никогда не будешь мужчиной, глупая! И какие такие необыкновенные вещи делает твой Эйсбар?

— Представь себе, киносъемочный аппарат…

— Нет, нет, только не это! — замахала руками Лизхен. — Избавь меня сегодня от киносъемочного аппарата!

— Ты же сама спросила, — обиженно произнесла Ленни и завозилась под мышкой у Лизхен, устраиваясь поудобнее.

— Не о том я тебя спросила. Вы хотя бы целуетесь?

— А как же! Всегда целуемся при встречах и прощаниях. Если не ссоримся, конечно. Тебя он тоже целует. Разве нет?

— Господи, кого я воспитала! — притворно застонала Лизхен и закатила глаза. — Дите малое, неразумное!

Они помолчали. Лизхен крепче прижала к себе Ленни.

— А у тебя с Жоринькой любовь? — вдруг спросила Ленни.

— Еще какая! — усмехнулась Лизхен. — Разве не видишь? Он — дружочек мой милый.

— Я не о том. Зачем он тебе нужен? Он же дурак!

— Не скажи. Не такой он дурак, каким кажется. Иногда…

— …по ночам он читает Канта, — подхватила Ленни.

Лизхен расхохоталась:

— По ночам он занимается совсем другими делами! Просто иногда мне кажется, что он притворяется, а на самом деле далеко не глуп. Все видит, все понимает.

— Может, ты и права, — задумчиво проговорила Ленни. — Если бы он был окончательным бревном, то вряд ли так быстро взлетел бы на Олимп. Представляешь, — оживилась Ленни и, приподнявшись на локте, заглянула в безмятежное лицо Лизхен, — сейчас возвращаюсь домой, а у подъезда толкутся курсистки с фотоснимками нашего кумира в лапках. Стали хватать меня за руки, суетятся, друг друга отталкивают, кричат: «Передайте ему, что мы его обожжжаем!» Еле выдралась. Пришлось оставить им на память клочок шубы. К концу зимы, чувствую, шуба окончательно облысеет. Надо сказать дружочку, чтобы запретил им беситься возле дома, а то скоро до членовредительства дойдет. Да еще на лестнице нагадили. Какие-то дикие надписи выцарапывают прямо на стенах. «Туся + Жорж = поэма разбитого сердца». Как тебе нравится? Туся! Слушай, а ты никогда его не ревновала к этим?..

— Что?! — на лице Лизхен было написано такое искреннее недоумение, что Ленни рассмеялась, повалилась на спину и принялась хлопать себя ладошками по губам.

— Вот кто тут дурочка, так это я!

Так, секретничая, они лежали довольно долго — перешептывались и похохатывали. Лежали, пока Лизхен не спохватилась, что давно пора заказывать кухарке ужин. Скоро Жоринька вернется со съемок. Да и Эйсбар наверняка нагрянет, как всегда, голодный и грязный, свалит штатив в прихожей и потребует горячей воды и горячего супа.

Прошло полтора года с первой встречи Ленни и Эйсбара в мае 1920-го на электрическом сеансе в саду «Эрмитаж». Они виделись почти ежедневно — целыми днями, как выразилась Лизхен, таскали по Москве штативы, киносъемочные и фотографические аппараты, носились по городу из конца в конец, забираясь иной раз в места темные, неописуемые, опасные, ссорились, мирились, разбегались в разные стороны, с тем чтобы назавтра как ни в чем не бывало встретиться и пуститься в следующее невероятное путешествие. Ленни продолжала гонять Эйсбара на съемки натурщиков. Тот злился, ворчал, что она использует его в корыстных целях, что у него своих дел полно, и посерьезней ее детских игрушек. Однако шел и снимал. Натурбюро, благодаря в том числе и его стараниям, процветало и приносило Ленни ощутимую прибыль, и некоторая толика перепадала Эйсбару. Он предлагал Ленни снять помещение под контору — так будет солиднее, — но Ленни отмахивалась. Ей было скучно думать о мебели, писчей бумаге, перьях, пишущих машинках, жалованье для сотрудников и картотеке натурщиков, на которой особенно настаивал Эйсбар.

Эйсбар, в свою очередь, был уже на первых ролях на кинофабрике Студёнкина. Снимал все и всех, на ходу придумывая штуки, доселе в синематографе неизвестные. Ленни смотрела на него восторженными глазами, когда он вдруг, как бы между прочим, выдавал идеи, которые до него никому в голову не приходили и вряд ли, по ее (и его!) мнению, могли прийти. Он несколько снисходительно, с затаенным удовольствием, принимал ее восторги, неизменно замечая, что «милая Ленни, как всегда, преувеличивает его таланты». Сам же глядел на нее с удивлением, среди ужимок и прыжков неожиданно замечая проблески и промельки странных, не поддающихся логическим объяснениям, мыслей. Казалось, в ее маленьком теле таился глубоко запрятанный гениальным изобретателем механизм, который обладал способностью переворачивать очевидные вещи с ног на голову, создавать парадоксы, пренебрегать здравым смыслом, видеть в обычном необычное. Ленни была ветром, который проносился мимо Эйсбара, но иной быстрый внезапный порыв мог сбить с ног даже его.

Он почти всегда брал ее с собой на съемки. Учил, показывал, рассказывал. Разрешал снимать вместо себя. Ругал, кричал, но каждый раз с нетерпеливым интересом ждал, что же у нее получится. Часто получалось совсем не то, что нужно. К тому же она вечно все путала, бросалась из одного дела в другое, совершала одновременно кучу движений и ничего не успевала. Он опять кричал, однако отчего-то все прощал, пытаясь скрыть от Ленни, что ее забывчивость или, как он говорил, «выпадение памяти», смешит и забавляет его.

Однако помимо натурбюро и восторженного отдавания себя делам Эйсбара был у Ленни и отдельный, принадлежащий только ей одной, интерес в жизни. Эйсбар подарил ей фотографический аппарат. Подарок был дорогой, и Ленни по достоинству оценила его. Из двух армейских ремней, купленных за пятак у солдатика-инвалида, что просил милостыню на углу Неглинки и Кузнецкого, Ленни смастерила длинную помочь, прицепила ее к аппарату и теперь, не связываясь с тяжелым неуклюжим штативом, который был примерно одного с ней роста, могла носить свой «волшебный глаз» через плечо, иногда закидывая за спину, но чаще — на животе, вцепившись в него обеими руками и всегда держа наготове.