Марина Дечко – Дочь алхимика (страница 4)
Он ненадолго прервался, зорко следя за малейшим изменением в моем поведении, после чего подвел черту:
– Скандал о запретной связи с наследной княгиней прогремел на весь Петергоф, приведя его императорское высочество в ярость. Старому графу Никитину пришлось лишиться половины состояния, чтобы вина отрока ненадолго забылась, а сам он спешно выехал к Лигурийскому морю. Но ведь ваши конверты – не из Италийских земель?
Пораженная услышанным, я едва понимала, о чем говорит маркиз. Скандал с наследной княгиней? Неужели Хвойный так далеко от Петергофа, чтобы слухи настолько мерзкого свойства не долетели до нас? Или же все это из-за связи с семьей самого императора? Скрывалось?
Я терялась в догадках, но больше всего тревожило другое.
– Конверты приходили обычные, местные. На желтоватой бумаге дурного качества – чтобы их не вскрывали.
– Почерк?
– Алешин.
Маркиз на минуту задумался, тихо проговорив:
– Ваше дело, госпожа Ершова, с каждой минутой становится все интереснее. – Взгляд его потемнел. – После изъятия письма будут подвергнуты исследованию на духовной друзе. Если окажется, что рука – ваша…
Я не сразу поняла, о чем говорит маркиз. Моя рука… но зачем? И лишь спустя мгновение отвратительная догадка опалила щеки:
– Вы думаете, я сама?
– Я не думаю, – устало проговорил маркиз, – я исключаю. Все же слишком много нестыковок…
– Но… зачем? Зачем мне самой писать себе письма?!
Левшин глубоко вздохнул, пожав плечами:
– Привлечь внимание отца. Похвастаться перед товарками. Увести след в случае чего. А может… может быть, писал письма вовсе не Никитин. И даже не вы…
Ощутив, как краснею до кончиков волос, я молилась лишь об одном: чтобы моей выдержки хватило не расплакаться перед этим безжалостным человеком. Но внезапно маркиз прервался на полуслове, резко подняв правую ладонь. Таким знаком обычно заставляют молчать чернь, а не равных себе.
Глаза обожгло, и я ощутила, как горячие слезы вот-вот хлынут. Но глухой гул, обрушившийся на стены кареты со всех сторон разом, мигом вернул самообладание. А вслед за рокотом появилось зеленоватое свечение, заглушающее алую дымку. И тогда маркиз, мимолетно глянув в окно, скомандовал:
– Оставайтесь здесь! И не сходите с места ни при каких условиях!
Он резко толкнул дверцу кареты, и в замкнутое пространство ворвался запах тлеющей плоти. Гнилостный, он был так противен, что мне понадобились все силы, чтобы удержаться от позорного приступа дурноты.
Маркиз тем временем выскочил наружу, и я сначала почувствовала, а потом и расслышала стрекочущие волны, заставлявшие нашу карету подрагивать.
Время шло, а гул все нарастал. Было так страшно, что совсем скоро я уже не могла сказать, сколько длится эта какофония. Вздрагивая с каждым новым ударом, я искала в окне очередную алую вспышку, подтверждающую, что маркиз по-прежнему жив.
Что еще оставалось мне? Дождаться внутри, проявив благоразумие, или помочь господину Левшину?
Видимо, Агата Михайловна все же была обо мне слишком высокого мнения, полагая, что я обладаю острым умом и незаурядным образом мыслей, потому как стал бы такой человек идти против прямого приказа того, от кого зависит его жизнь?
Верно – нет.
Особенно если учесть, что за порогом кареты меня ждало не что иное, как растревоженное старое кладбище.
Глава вторая,
в которой случаются события более скандальные, чем раскрытие старых тайн
Сердце учит нас сострадать несчастиям ближних…
Сделать первый шаг мне так и не удалось, потому как в волосы тут же вцепилось что-то острое, а я запоздало поняла: умертвие. Рванув его резко на себя, стала заваливаться на карету, по которой по-прежнему бежал рокот силовых волн.
Краем глаза успела заметить фигуру маркиза, рваными движениями бросающего по сторонам огненные снаряды. Те алыми всполохами озаряли сосновые верхушки, а нежить все наступала.
Разорванные временем и поднятые человеком с древней кровью, они все увереннее подходили к упряжке, отчего лошади, напуганные до смерти, становились на дыбы. Еще немного – и они сорвутся с места, оставив нас одних в этой глуши.
Ослепляющая боль прервала мысли. Полуистлевшее тело жадно накрыло меня сверху, и я поняла, что больше не смогу. Воздух быстро заканчивался, поддаваясь напору стальной хватки костлявых пальцев, и перед глазами уже поплыло, когда внезапно голос маркиза вернул все на место:
– Я предупреждал вас!
Грубый рывок – и, кажется, прядь моих каштановых волос осталась в руках умертвия. Но это волновало меня сейчас меньше всего.
– Вы нарушили приказ, и последствия будут неотвратимыми! – Яростный оскал маркиза – это первое, что я смогла разглядеть. А потом… потом стало ясно, что за то время, пока я оставалась в карете одна, случилось многое.
Синий костюм министра был изорван на груди, а по рукаву проворной змейкой ползла тонкая струйка крови, спускавшаяся с подбородка. Неужели все так плохо?
Похоже, я сказала это вслух, потому как маркиз со злостью ответил:
– Справлюсь! Забирайтесь в карету! И чтобы больше ни единой глупости!
Спорить с господином Левшиным было бесполезно, и потому я лишь предложила:
– Позвольте помочь.
Маркиз засмеялся. Зло, рвано. А потом резко выбросил руку в сторону – и уже в следующий миг ко мне рванул кусок человеческого тела с горящими зеленью глазницами:
– В чем?! В этом?! Не знал, что вы некромант, Ольга!
Мне стало мучительно стыдно за свое предложение, но все же я понимала: кладбище потревожено не просто так. Кто-то знал, что через него проедет карета с министром. И этот кто-то готовился. Но хватит ли у Николая Георгиевича сил, чтобы предотвратить нападение?
Гул усиливался, и Левшину пришлось, заведя меня за спину, выставить огненный щит. Я впервые видела горящую стихию в такой форме. Ярко-алый заслон пульсировал в такт всполохам пламени на родовом перстне министра, разрастаясь с огромной скоростью. Спустя всего пару вздохов он превратился в купол, своды которого окружали безумно напуганных лошадей и нас с маркизом. А рокотание стихло. Надолго ли?
Левшин снова обернулся. Его голос стал чуть спокойнее, но все же было ясно: это всего лишь самообладание. На самом деле Николай Георгиевич по-прежнему зол.
– Вы должны проследовать в карету. Даже если… – слова давались ему нелегко, и я скорее понимала, чем видела: наша защита отнимает у него много сил, – нежить сможет прорваться сквозь купол… – громкий удар, подобно раскату грома, пустил по щиту яркую трещину, а лицо министра стало встревоженным, – карета защищена. Ее найдут поутру, и вас тоже – в целости и сохранности. Вы понимаете меня, Ольга?
И снова по имени. Дважды только за последнюю минуту. Нужно будет сказать ему. Но все это – позже.
– Я могу помочь! – Настаивать на своем, когда видишь дикую вспышку бешенства в глазах собеседника, страшно. Но интуиция подсказывала: этой ночью случится что-то одно – либо мы оба погибнем, либо выживем. Но так или иначе – вместе. А потому я решилась побороть животный страх. – Во мне нет дара некроманта, но сила рода Воробьевых дремлет в крови. Ее можно забрать…
Лицо маркиза на мгновение из яростного превратилось в недоуменное, однако совсем скоро гнев заполнил собой пространство между нами. И почти сразу прозвучал самый унизительный из всех вопросов, которые мне доводилось слышать:
– Я надеюсь, вы не пытаетесь соблазнить меня? Потому что если это так, то вынужден сообщить: вы не в моем вкусе.
Жгучий стыд опалил не только щеки, но всю кожу на моем теле, а мне едва удалось сдержать слезы. И все же я понимала Левшина. Силой можно поделиться лишь при прямом контакте, позволив магу словно бы выпить ее.
Значит, поцелуй?
Я и сама отшатнулась от этой мысли, когда она так явно пронеслась в сознании. Однако огненный щит продолжал мерцать, покрываясь новыми трещинами, и времени оставалось немного. Вот уже и рокот десятков голосов пробился сквозь защиту купола, зажужжав подобно гигантскому насекомому. И я поняла, что гордости сейчас не место.
– Вам не удержать эту волну нежити без моей помощи, маркиз. Прошу вас…
Договорить мне не дали. Одним стремительным движением господин Левшин приблизился к моему лицу, грубо прижавшись губами ко рту. Едва дыша, я широко распахнула глаза, пытаясь совладать с собой и с той силой, которую ощутила в нем.
А сила звала.
Мир снова свернулся до небольшого клочка под алым куполом, и я почувствовала, как ноги слабеют. Крепко сжав меня в объятиях, чтобы не позволить упасть, маркиз продолжил яростно терзать мои губы, и в какой-то момент мне захотелось прервать это, пока еще сознание не померкло.
Сила уходила быстро.
Подчиняясь напору мага, она текла по саднящим губам, обжигая их огнем, пока не стало слишком больно. Кажется, я уткнулась кулаками в широкую грудь Николая Георгиевича, пытаясь оттолкнуть его, но это дало обратный результат. С глухим стоном он вцепился пальцами мне в волосы, сжав их в тугой узел. Запрокинул голову, ворвавшись в рот прохладой настоящего поцелуя, а затем… Купол разом стал прочнее, ярче, и тогда произошло что-то совсем немыслимое.
Маркиз перестал ожесточенно сминать мой рот, и на смену болезненному испытанию пришло нечто другое – более мягкое, плавное. И уже не такое яростное, как поначалу.
Сил во мне не осталось. Последнее, что я успела запомнить, – это пряный запах кожи Николая Георгиевича. А потом все вмиг исчезло, растворившись за карими глазами моего спасителя.