Марина Чуфистова – День, когда Бога не стало (страница 10)

– Садись.

– Хочу пройтись.

– Не бойся, я медленно поеду.

– Я не боюсь.

У Жени зачесались руки. Нет, он не хотел ее ударить, они зачесались из-за очередного обострения псориаза. Летом, когда вокруг все цветет, он особенно беспокоит. Но и двинуть ее тоже хотелось.

– А хочешь на карьер?

Марина остановилась.

– Можем доехать, быстренько искупаться, тут близко, и потом я тебя отвезу, куда скажешь, или пойдешь пешком, раз так хочется гулять.

Женя представил, как он окунет свое зудящее тело в холодную воду, и руки задрожали. Он достал сигарету, чтобы занять себя. Одному ехать не хотелось. Он не боялся. Но почему-то не хотелось. Только с ней.

– Ладно, – ответила Марина.

Она села, сцепила руки вокруг талии, уткнулась головой в спину, наверняка зажмурилась, Женя уже не вздрогнул. Они тронулись.

Дорога к карьеру в свете луны казалась серебристой. Высушенная земля была так укатана мотоциклами и машинами, что блестела. Трава на обочине уже не была зеленой, зелень кончилась еще в июне, сейчас и до конца лета цвет будет только желтеть.

Женя ехал осторожно. Раскатанные ямы и днем представляли опасность, а ночью вовсе грозили падением. Не то чтобы он боялся что-то сломать, но мысль, что раздраженной кожи коснется репейник или амброзия, вызывала чуть ли не панику. Женя еще внимательнее следил за дорогой в самом карьере. Рев мотоцикла эхом отражался от камней.

Сложно представить час, чтобы в карьере никого не было. Но вот этот час настал. Именно сегодня. Именно им. Им двоим принадлежал целый карьер.

Женя остановился на том же месте, где останавливался всегда. Марина расцепила руки. Он снял футболку, джинсы и в трусах нырнул с камня, откуда обычно не нырял. Мысль о том, что он будет осторожно входить в воду, вздрагивая от холода, под взглядом девчонки, сразу же отодвинул. Надо впечатлить. Или хотя бы не опозориться.

Холодная вода, словно бальзам из алоэ, успокаивала раздраженную кожу. Больше не хотелось расчесать тело до крови. Хотелось замереть. Зависнуть. Женя закрыл глаза, расслабил руки и ноги и позволил воде мягко качать его на несуществующих волнах подводного течения. Остаться бы так навсегда.

Марина долго стояла в нерешительности. Переминалась с ноги на ногу. Когда поняла, что Женя не обращает на нее никакого внимания, она сняла штаны. Топ оставила. Неровной походкой, наступая на острые камни и подпрыгивая от боли, она прошла к кромке. Вода казалась холодной. Но спокойствие, тишина и звездное небо делали карьер особенно манящим. Она ступила в воду, содрогнулась. Недолго думая, плюхнулась животом. Женя вздрогнул.

Он открыл глаза. Звезды ярко нависали над ними. Где-то за кромкой карьера была и луна. Неполная. Марина барахталась рядом, Женя снова закрыл глаза, но расслабиться уже не мог. Нужно было ехать одному. В следующий раз так и сделает.

Несколько гребков, и он оказался рядом. Даже через толщу воды чувствовалось, как она дрожит. Он посмотрел на ее губы. Сейчас они не казались такими колючими, какими были в доме Кати. Но даже при свете звезд было видно, как они синели и дрожали. Замерзла.

Женя молча вылез на берег, обтерся футболкой, натянул джинсы. Молния все так же не застегивалась. Марина карабкалась следом, по камням, наступая на самые острые. Не везет этой девчонке. Женя подал ей руку, но она не заметила.

В мокром топе и дурацких трусах она казалась еще более несчастной, чем на продавленном диване Кати. Женя протянул ей свою футболку, она кое-как обтерлась и попыталась втиснуться в штаны. Мокрые ноги никак не пролезали. Она прыгала, пытаясь натянуть штанины на бедра. Женя усмехнулся. Самым смешным были ее трусы. Он не видел таких никогда на девушках. Он видел девушек в белье не так часто, как хотел, но каждый раз это были едва прикрывающие лобок треугольники. Марина же прыгала перед ним в простых белых трусах, больше похожих на бабулины панталоны. И впервые за вечер, а может, и за месяц ему стало смешно. И он засмеялся.

Марина, разозлившись то ли на Женю, то ли на штаны, стянула их и бросила в сторону. Женя расхохотался еще громче. Марина села на камень и заплакала. Опять.

– Ну ладно тебе.

Женя не умел утешать плачущих женщин. Ему было не по себе от чужих слез. Он смотрел на ее ноги, бликующие от воды, на красный шрам на коленке и едва заметный ожог. Он почесал голову. Опять почувствовал, как кожу жжет. Хоть снова прыгай в воду.

– Одевайся, поехали.

Марина все еще сидела на камне и дрожала то ли от слез, то ли от холода. И хотя ночь была теплой, в мокрой одежде можно было легко заболеть. Женя поднял выброшенные штаны, с большими карманами, и протянул Марине. Она молча взяла, выдохнула и надела.

Женя завел мотоцикл, рев раздался эхом. Марина села сзади, прижалась мокрым дрожащим телом к теплой спине Жени, уткнулась холодным лбом в шею. Мурашки пробежали по затылку, захотелось почесаться, но он резко тронул мотоцикл с места. Марина сцепила руки сильнее, стало не хватать воздуха, но вскоре хватка ослабла, он задышал.

На Пограничной в некоторых домах еще горел свет. В доме Марины мерцало голубым.

Женя остановился у зеленого забора и заглушил мотор. Зачем? Нужно просто сказать «Пока» и ехать домой. Лечь в прохладную постель и уснуть. Без снов.

Марина слезла, сложила руки на груди, стеснялась затвердевших сосков, Женя улыбнулся.

– Пока, – сказала она и быстро скрылась за калиткой.

– Пока, – ответил Женя пустоте.

Он какое-то время стоял. Ждал? Чего? Достал сигарету. Сколько он не курил? Кажется, от дома Кати ни разу не вспоминал. Щелкнул зажигалкой, потом еще раз. Вернул сигарету в пачку, завел мотор и поехал домой.

В комнате открыл окно и выглянул в сад. Каких-то сорок дней назад он стоял так же и думал. О чем? Или о ком? Ни о ком в частности. Ему просто хотелось девчонку. Просто мягкую и голую. О чем он думал сейчас? Он точно бы не мог сказать, думал ли он о Марине и ее смешных трусах. Хотел бы он, чтобы она оказалась сейчас в его кровати, он не знал. Да и не хотел знать. Они все западают на таких, как Саша. И она тоже запала.

Каких-то сорок дней назад Женя нашел уже мертвого деда. Устал или не хотел больше болеть, быть обузой. Никому ничего не сказал. Просто ушел, оставив их с вопросами. Мать обливалась слезами и умоляла не оставлять ее, когда дядя Жорик снял его со шланга. Женя так и не смог подойти. И каждый день думал, что дед был бы жив, если б он сразу бросился к нему. Вылез бы из окна и побежал босиком к дереву, к блестящей новенькой насадке на шланге. Но он закрыл окно. Сел на кровать и смотрел в стену. Сколько он просидел, не помнил. Потом встал и пошел за дядей Жориком на соседнюю улицу. Не стал будить мать. Боялся криков и слез, хотел оттянуть момент.

Дед был холодным, когда дядя Жорик порезал шланг и уложил тело на землю. Мать выла. Уже было светло.

Женя знал, что дед часто просыпался около трех ночи. От болей или от переполненного мочевого. Зимой в его комнате стояло ведро. Летом он отказывался и шел в уличный туалет. Когда он задумал это? Был ли он еще жив, когда Женя жевал кусок хлеба из вазочки в беседке?

Женя почесал голову, шею, живот. Достал из джинсов сигарету, прикурил, глубоко втянул дым, в горле запершило, но он подавил кашель. Надо просто прогнать эти мысли. Подумать о Кате или Марине. А может, о Лене? Нет, такие точно не для него. Нет, нет, нет. Неправильно это сейчас. Завтра. Когда все кончится. Когда улетит этот чертов голубь. Когда мать снимет простыни с зеркал. Когда перестанет жечь свечи у иконы Божьей Матери. Такой, как у большинства в домах. Когда перестанет носить черный траурный платок. Когда перестанет делать скорбный вид каждый раз, когда отправляется в магазин или на работу.

Нужно просто жить дальше. И хорошо, что летом. Не пришлось ночевать под одной крышей с покойником. Женя не спал все две ночи, что гроб стоял во дворе. Сидел в комнате, курил в окно, а перед рассветом засыпал быстрым сном.

Нужно подумать о том, что впереди еще месяц лета. Месяц свободы. Месяц, когда девчонки хотят встречаться. Мечтают о любви. Жене нужно кого-то найти, чтобы отвлечься. Простую, легкую, мягкую девочку.

Он затушил окурок о стену, положил его в пачку, закрыл окно – соседская кошка все еще шастала по утрам – и лег. Простынь приятно хрустнула под ним. Интересно, Саша распечатал Катю или она уже была распечатана? Скорее всего. И какое ему дело? Он все равно не узнает, какая она. А Саша если и расскажет, то о себе. О нем Женя знал и так много.

Женя крутился в кровати, пытаясь найти удобную позу, сон не шел. Он попробовал считать. Не овец. Просто считать. На тридцати семи ему надоело. Он встал, снова закурил. Нужно кого-то найти. Послезавтра. Когда все точно закончится. Он затушил сигарету, как и в прошлый раз, положил в пачку и вернулся в кровать.

– А ну хватит там, – послышался окрик матери.

Валентина Петровна чутко спала. И даже через стену могла услышать шорох. Женя замер. Несколько секунд даже не дышал. Когда услышал храп, расслабился.

– Женя, Женя, вставай! Почти десять!

Мать вырвала его из сна, в котором он обнимал кого-то за талию. Не мягкую. Под рукой было твердо. Непривычно твердо. Но приятно.

– И срам прикрой.

Она вышла, хлопнув дверью. Женя сел, осмотрелся. Никакого срама не было на нем. Хотя для мамы все, что он мог бы делать за закрытой дверью своей комнаты, считалось срамом. Даже безобидный сон про девочку.