Марина Чигиринова – Рай свободных улиток (страница 2)

А дед продолжал подробно перечислять ингредиенты рецепта, даже потеряв единственного слушателя. Но, скорее всего, это уже был следующий рецепт:

– Намнешь ее, сильно, чтобы сок пошел, и так, жменькой туда клюквы – хрясь! Не жалея! И если есть еще горькушечки, маааленькие, их нужно заранее засолить. И тоже – туда.

Дед строго и с вызовом посмотрел на Макара, как будто тот был против добавления горькушек.

Озираясь, Макар перевел взгляд на великана, который, привалившись к горе ящиков уже закимарил, громко посвистывая носом. Как-то хорошо сиделось. Душевно что-ли? Пойло шло как вода, коварно лакируя действительность и рождая чувство праздника.

– О, Философ! Садись к нам! Культурным людям есть о чем поговорить, – почему-то явно относя к культурным людям только себя и Макара куцый широкими жестами демонстрировал свободный ящик у стола высокому старику с огромными залысинами. Действительно, пришедший был чем-то похож на Сократа, хотя крупный выразительный нос и колечки оставшихся волос делали его более похожим на римского воина.

Старик, высокомерно, совершенно не реагируя на суету куцего, уверенно сел на пластиковый ящик, который по видимому оставляли ему, уважительно не занимая.

– Ты откуда такой взялся? – недоверчиво впился глазами Философ в глаза Макара. Впервые тот почувствовал дискомфорт. Как нашкодившему мальчишке ему хотелось опустить глаза долу, чтобы избежать этого прожигающего взгляда. Но Макар, собрав всю волю, твердо и пристально посмотрел в светлые выцветшие глаза старика под кустистыми седыми бровями. Тут же он почувствовал, что от этого напряжения хмель как ветром сдуло.

– Я тут живу неподалеку в недостроенной многоэтажке, – начал как будто оправдываться он.

– А раньше, в другой жизни, кем был? – не отставал настойчивый старик.

– Мои воспоминания начинаются примерно два года назад, когда я пришел в себя в полицейской дежурке, весь в синяках, там меня что-то спрашивали, а потом вытолкали меня из здания вокзала. Решили, что я бомж. А я и не знаю, может так и есть…Так что другой жизни у меня как будто и не было, ничего не помню… – поведал свою историю Макар. Взгляд Философа не изменился, только к холоду добавилось недоверие и настороженность.

– Нальет нам кто-нибудь наконец? – ворчливо спросил Философ. И Елена, расчувствовавшаяся после рассказа Макара, бросилась наливать старику и Макару пойло из большой пластиковой бутылки.

Постепенно хмельной туман окутал души всех присутствующих, делая их добрее и мягче. Лена уже давно посапывала, положив голову на свой большой джинсовый рюкзак. Куцый задирался с проснувшимся гигантом, но потом они примирительно зашептались под острым, как нож, взглядом Философа. Казалось, что он здесь главный и следит за порядком, несмотря на его отстраненный и высокомерный вид.

Дальше белые ночи слились с серыми петербургскими днями, кто-то приходил, уходил, появлялись незнакомые лица и праздник продолжался и продолжался какой-то однообразной каруселью.

Макара наконец сморило. И вот опять все тот же сон, что повторялся с регулярной настойчивостью, полностью расшатав его нервы. Он видел свои дрожащие пальцы, которым никак не удавалось вдеть запонку в узкую петлю на рукаве накрахмаленной белой рубашки. Запонка ухмыляется золотым завитком на черном агатовом фоне и подмигивает крупным бриллиантовым глазком. Потом она выскальзывает на пол и закатывается под стол на тяжелых резных дубовых ножках. Макар наклоняется, потом встает на колени и протягивает руку за запонкой, … и тут он видит на руке кровь и лужу крови под столом. А дальше все плывет и кружится, теряет четкие очертания, белые пряди длинных волос в крови на полу, разводы крови, расползающиеся по тонкому хлопку рубашки, и – все. На этом сон всегда обрывается.

А сейчас он усиленно пытался вспомнить события, которые привели этого рыжебородого бомжа в его святая-святых – отдельное жилище. Почти ничего не вспоминалось, кроме начала празднества. Он не понимал, зачем так много пил, что потерял счет дням. Это было позавчера или третьего дня? Он не знал. Помнил, что сначала он был рад компании, с удовольствием окунулся в давно забытое общение с людьми, но постепенно на него накатила пустота, разочарование и желание уйти и остаться одному. Но не было сил двигаться, и он провалился в сон. В один момент, сквозь сон, он почувствовал как Елена заботливо укрыла его каким-то старым пуховиком, пахнущим то ли табаком, то ли дымом костра. Потом он просыпался и спорил с Философом, ожесточенно спорил, но совершенно не помнил о чем. А когда, уже почти во сне, нашел нужные аргументы, Философа уже не было рядом и Макар снова заснул.

Как же они вдвоем оказались в его обжитой заброшке?

– А ты не помнишь? Это ты сам меня сюда позвал, когда спиртное закончилось и все легли спать, а мы еще посидели тут у тебя, – развеял его сомнения рыжебородый.

К радости Макара рыжебородый засобирался уходить, рассеянно и не спеша озираясь вокруг, или он боялся что-нибудь забыть или просто пытался сосредоточиться, и потом сгреб свою куртку в охапку, помахал Макару и, неуверенно стал спускаться по лестнице, держась за стену.

– Я тебя провожу, Сергей, – Макар догнал куцего и удивился, что помнит его имя. – У меня дела. Еды нет и вообще…

Он сам не знал почему увязался за Сергеем. Может из боязни, что он так и не уйдет и найдет повод вернуться? Самым страшным для него было – если кто-то захочет к нему подселиться. Наверное поэтому его и пугали приветливые взгляды Елены Прекрасной. Идти не хотелось, но он взял огромную клеенчатую сумку и догнал Сергея, который остановился и ждал его.

– Может к нам зайдем? К нашим? – приветливо предложил простак – Сергей, не замечая хмурого настроения Макара.

– Нет, не могу, у меня дела, – упорно повторил Макар, но задумчиво плелся следом за Сергеем, думая, не свернуть ли в сторону промзоны.

Не дойдя до поворота, не совсем протрезвевшая парочка остановилась как вкопанная – у вчера еще такого приветливого лагеря, пестревшего разноцветными пластиковыми ящиками за легкой прозеленью кустов, стояла полицейская машина и несколько людей в форме присоединились к группке уже знакомых Макару персонажей.

– Что-то случилось! – взволнованно сказал Сергей. – Пойду посмотрю.

– Не советую, – Макар схватил его за рукав, пытаясь остановить, – Сейчас всех заметут. Виноват, не виноват, пойди доказывай потом.

– Не знаю, пойду тогда посмотрю из кустов, – не мог побороть приступов острого любопытства Сергей.

А Макар уверенным шагом двинулся как можно дальше от этой заварухи. Его опыт подсказывал ему, что от таких сборищ нужно держаться подальше.

По мере того, как он уходил от пустыря, настроение у него улучшалось – он опять был один и все вокруг принадлежало ему – и это глубокое синее небо на котором сильный ветер разогнал вчерашние облака, и этот неосвоенный мир полный сюрпризов и чудес. Он зашел на задворки небольшой закусочной в промзоне, собранной из нескольких грузовых контейнеров и постучал в дверь.

Мурат, хозяин ресторанчика, подпоясанный полосатым не первой свежести полотенцем, настороженно выглянул в дверь, но при виде Макара расплылся в приветливой улыбке. Потом он ненадолго скрылся внутри, вынес объемный пакет со снедью и отдал его Макару. Здесь обедали труженики, работающие в промзоне. Готовил Мурат вкусно, и от желающих тут перекусить отбою не было. Однажды здесь даже отмечали свадьбу. В этой закусочной кроме Макара подкармливали еще несколько бродячих собак и кошек, остальное время они дремали на солнышке неподалеку. Вера Мурата и его добрая душа бескорыстно побуждали его к разнообразной благотворительной деятельности. Чувствовалось и то уважение с которым он относился к Макару, аккуратно складывая остатки еды с тарелок посетителей в чистые контейнеры, не забывая вложить пластиковую ложку и вилку. Еще он заботливо наливал пятилитровую бутылку воды из-под крана.

– Спасибо брат, – поблагодарил его Макар и привычно потащил свои запасы в заброшку. Он часто задумывался, что побуждает Мурата к добрым делам, и в частности к помощи ему, Макару. Он видел что Мурат получает большую радость когда дает ему пакет, чем даже сам Макар, получая его. Макар очень быстро привык пользоваться его благородством. А иногда даже ворчал «дома» разбирая полученные богатства: «Где горчица? Как можно есть язык без горчицы?» Конечно вслух он не говорил ничего подобного, боялся лишиться хлеба насущного.

Он привык приспосабливаться и жить в этом мире, где невероятная жестокость и безразличие одних, сосуществовали рядом с самоотверженной добротой и бескорыстием других. Он никогда не пропускал благотворительной раздачи угощения церкви на Пасху и Рождество, когда собирались целые толпы нуждающихся и получали не только еду, но и медицинскую помощь и заботу. Это особенно важно было в холод, когда возможность попить горячего чая, или вовремя полученная тарелка теплого супа могли спасти от верной гибели, от обморожения среди покрытых инеем гранитных набережных города, равнодушного к своим жителям.

И вместо благодарности, в ответ на доброту, у него формировалось чувство глубокого презрения к окружающим, к тем, кто с утра бежал на работу, широкими потоками спускаясь в метро или в непогоду нервно раскапывая из-под снега свои машины боялись опоздать. Они смирились с непрерывным стрессом, мучились от непреходящей даже их короткий отпуск головной боли – несчастные трудоголики! И особенно сильным было презрение к тем, кто помогал ему, угощал едой, предоставлял кров и возможность помыться.