Марина Бородицкая – Не забудь сказать спасибо. Лоскутная проза и не только (страница 1)

Марина Яковлевна Бородицкая

Не забудь сказать спасибо

Посвящается моим сёстрам,

Тане и Наташе

© Бородицкая М.Я.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление.

© ООО “Издательство АСТ”.

Мы – из серёдки пятидесятых, мы поколенье на воле зачатых, детей непоротых, жён небитых, на школьных танцульках скакавших под “Битлз”. Мы обновляли кратчайшие юбки, бороды и капитанские трубки, разные степени личной свободы, сложные браки, простые разводы. Мы ещё помним, как воздух был ясен и автостоп в основном безопасен: на премиальные, на шальные в Таллин мотались на выходные. Лето пропели,  зиму проспали — мы не успели, но не пропали. Меж кирпичами известью ляжем. Может быть, всё же что-нибудь скажем.

Пушкинская, 17

Мой дом на Пушкинской сломали, Пустырь забором обнесли, В пятиугольной нашей зале Звезду небесную зажгли. Вдохну вечерний воздух влажный, Приму столичный, праздный вид, А в горле ком – пятиэтажный, Оштукатуренный, стоит.

Пушкинская, 17

Чувство избранности знакомо мне с детства. С ноябрьских и майских праздников, когда на время демонстраций и парадов перекрывались милицией все проходные дворы и переулки между Пушкинской и улицей Горького. И только нас, обитателей Бахру-шинки, всюду пускали беспрепятственно: по паспортам. Почтовый адрес наш был – Пушкинская, 17, а по прописке – Горького, 12. Это считалось одно и то же, я так и не разобралась почему. Теперь, во взрослой жизни, я в подобных случаях говорю: “Так исторически сложилось”, а тогда – принимала как аксиому. Хотя улица Горького и наша Пушкинская, они же Тверская и Большая Дмитровка, как раз и были теми параллельными прямыми, которые никогда… ну разве что в Москве.

– Будьте любезны, нам нужно пройти, мы здесь живём, – вежливо, но твёрдо говорит милиционеру папа и протягивает поверх голов свой паспорт – чёрную коленкоровую книжечку, раскрытую на нужной странице. Милиционер вглядывается в волшебный штемпель прописки и белой перчаткой берёт под козырёк. Чувство избранности захлёстывает меня с головой. Под ногами, щекоча подошвы, мелко сотрясается от бронетехники мостовая.

Демонстранты размахивают всякой всячиной. Лучше всех видно – бронзовому Пушкину.

– Пушкин, Пушкин, возьми на ручки…

Папа и музыка

Про меня говорят: “Папина дочка, одно лицо!” И лет до шести мой главный человек – папа. Кто-то из гостей задаёт однажды идиотский вопрос: “А кого ты больше любишь, папу или маму?” Ответ сохранился в семейных анналах: “Я люблю маму, когда папы нет дома”. В тех же анналах осталась ещё одна моя знаменательная глупость: сводили в театр на “Сказку о царе Салтане”, спросили, понравилось ли, и я сказала: “Понравилось, но музыка слишком громкая, не даёт расслышать слова”.

Мама, кстати, не обижается, я же её тоже люблю очень сильно, а потом буду любить ещё сильнее, и она это, наверное, знает. Но пока что я папина дочка, и когда его нету дома, я тоскую.

Зато когда папа приходит с репетиции и до концерта ещё полно времени, он ложится на диван, а я усаживаюсь к нему на живот. Коленки он ставит торчком, и я опираюсь на них спиной, а папа таким нарочно-вкрадчивым голосом тянет: “Облока-а-чивайся, не бо-ойся…” – и вдруг коварно выпрямляет ноги, и я с визгом валюсь назад. Мы с папой обожаем эту глупую игру. Мы вообще любим дурачиться, например, мотать головами влево-вправо, задевая друг дружку носами, и кричать при этом “Бам-балеба́м!”.

А ещё папа знает песню про меня, и он мне её поёт:

Я встретил девушку — Полумесяцем бровь, На щёчке родинка, А в глазах любовь…

Конечно, про меня: и брови, и родинка, все доказательства налицо!

А иногда он поёт коротенькую грустную песенку, в ней всего-то четыре строчки:

По солнышку, по солнышку Дорожкой луговой