Марина Болдова – Тайная власть рубинов Анны (страница 7)

– Что тут думать, Наташа! Нужно ехать!

– Хорошо, но поедешь ты. У меня работа. А за девочками я присмотрю. Звони Андрею.

Лена подняла трубку телефонного аппарата и стала набирать рабочий номер мужа.

– Астанин, мне срочно нужен билет до Ташкента. Как срочно? Уже вчера! Что значит отложить до вечера?! Нет, невозможно! Я жду, Астанин! – произнесла она с угрозой и резко опустила трубку на телефонный аппарат.

– Лена, собирай Аннушку, я заберу ее прямо сейчас. – Наталья с укоризной посмотрела на младшую сестру, не одобряя тон ее разговора с мужем.

– Вот так, Наташенька. Теперь мы знаем, как погибла Настя, – Лена пододвинула коробочку сестре. – Если бы не Татьяна, так бы и ждали ответа на свои запросы. Каждый раз одно и то же: «без вести пропавшая».

– Как тебя встретили?

– О, узбекское гостеприимство! Большая семья, дети, внуки. Танина приемная мать Фарида работала медсестрой санитарного поезда, а позже – в госпитале в Ташкенте, куда девочку привезли из Ленинграда. Танечке ампутировали обе ноги и правую кисть. Ужас такой, Наташ: она санки с телом нашей Насти сама на кладбище потащила. Не хватило сил, упала без сознания. Слава богу, какая-то женщина ее до госпиталя довезла. – Елена не смогла скрыть слез.

– А Варя?

– Варя умерла раньше. А перед ней – Танина бабушка. Девочка одна осталась, и Настя с Варварой ее к себе взяли. Настя, оказывается, меняла оставшиеся бабушкины украшения на хлеб у знакомой актрисы! А заколку сохранила!

– Как же она у Тани оказалась? И мое письмо?

– Настя ей за день до своей смерти все отдала. Она договорилась, что Таню отправят в эвакуацию. Видимо, посчитала, что так есть шанс заколку передать нам. Я как представлю, что им пришлось пережить! Ужас! Ну почему они с Варей не приехали к нам еще в начале войны?!

– Не знаю, Леночка! Могу списать это только на упрямство Насти. А теперь ее нет. И что с Зоей? С Тонечкой? Андрею так и не удалось ничего узнать? – понизила голос Наталья.

Лена оглянулась на дверь.

– Нет пока. Ты же понимаешь, он не может открыто афишировать родственные связи жены за границей! Это конец карьеры! Если не хуже! Мы можем рассчитывать лишь на помощь его друга-дипломата. И то, если тот получит назначение в Польшу. О Франции я и не говорю, – почти шепотом ответила она…

Часть 3. Наследники

Оренбург. Леон

Леон, сколько себя помнил, жил в этом старом доме, внутренним своим строением напоминавшем тюрьму. Коридор шел по всему периметру и, выйдя из своей двери, двигаясь по нему, можно было вернуться к исходной точке. «Квартирой» считались шестнадцать комнат, расположенных на одном этаже. Где-то посередине между двумя поворотами был выход на лестничную площадку.

Родители Леона занимали две комнаты с крошечным пятачком, гордо именуемым холлом. Отдельная газовая плита с двумя конфорками и небольшой столик у окна на общей для всех жильцов кухне довершали привилегии семьи Сергеевых.

Мимо кухни Леон старался проскочить быстро: смесь запахов готовящейся еды напрочь отбивала аппетит, даже если он был голоден.

– Леончик, детка, зайди-ка на минуточку.

Леон остановился и с досадой хлопнул себя портфелем по ноге. И на этот раз не удалось пройти незамеченным! Любовь Григорьевна, мать одноклассника Пашки Дохлова, была как всегда на боевом посту.

– Да, теть Люб. – Леон приготовился выдать заранее заготовленный ответ на вопрос, где шляется ее ненаглядный сынок после школы.

– Уроки закончились? А где мой шалопай бегает? – Пашкина мать помешивала жареный лук на сковороде.

Леон невольно поморщился.

– Не знаю. Кажется, его учительница по математике задержала. Да вы не волнуйтесь, он скоро придет.

Врать он не любил. А приходилось: не прикрыть Пашку никак не мог! Их связывало нечто вроде дружбы. Из всех одноклассников Павел Дохлов, стойкий двоечник и хулиган, выделял лишь Леона. Вполне возможно, как ему думалось, из-за внешнего сходства. Еще в первом классе учительница посадила их за одну парту, решив, что они братья. Их «дружба» была взаимовыгодной. Дохлова боялись. С ним старались не связываться даже старшеклассники. Стоило его задеть, Пашка зверел. Сразу мог и не ответить, но позже, в темноте подъезда или в подворотне, обидчик получал сполна. Пашка не прощал никого и никогда. Леону это было на руку, он всегда мог рассчитывать на его защиту. Его Дохлов никогда не трогал. Бывало, Леон, не сдержавшись, указывал тому на невежество: друг был туп в науках, ленив и не читал книг. Пашка сжимал кулаки, но молчал. Леон же тихо торжествовал победу. Они оба понимали, что без помощи Леона Дохлов бы не смог переползти в следующий класс.

Общая влюбленность в Катю Погодину ничего не изменила в их отношениях. Они провожали ее домой после уроков, совершенно не испытывая друг к другу ревности. Катя же, одинаково равнодушно принимая обоих, все же четко расставила позиции. С начитанным и умным Леоном она ходила в кино, в театр и на выставки, но, заскучав, садилась на раму Пашкиного велосипеда, и они мчались кататься по вечернему городу…

Дома Леон быстро проглотил успевшую остыть картошку с мясом. Убедившись, что Пашкина мать ушла с кухни, он вымыл посуду и прибрался в комнате. Только на этих условиях и дабы избежать родительских упреков, он мог спокойно уйти из дома.

Ближайшим соседом семьи Сергеевых был Яков Семенович Кац, некогда практикующий адвокат. Очень долго его комната пустовала, закрытая на замок. И лишь десять лет назад у нее появился жилец, как-то сразу завоевавший всеобщую симпатию. Родственников у Каца не было, его никто не навещал. В их большой квартире Яков Семенович считался общим «дедом». Дети, особенно в непогоду, когда не погуляешь, приходили к нему послушать байки про убийц и воров. Истории по большей части были подлинными и оттого интересными. Леон же не любил дворовые игры и потому бывал у Каца чаще, чем другие. Он с удовольствием ходил для старика в булочную и за молоком, бежал ставить чайник и выносил мусор. Выполнив несложную работу, Леон мог часами пропадать в комнате Каца, почему-то этим сильно раздражая отца. Леон старался быть дома до возвращения того с работы, хотя, будь его воля, оставался бы у старика до ночи.

Он считал, что с родителями ему страшно не повезло. Скучные, всегда всем недовольные, они почти никогда не улыбались. Отец, вернувшись с завода, молча ел и уходил в свой закуток, где у него стояла чертежная доска. Мать, убрав со стола, брала в руки моток ниток и спицы и садилась к окну. Они редко разговаривали друг с другом, и в комнатах стояла гнетущая тишина. Леону ничего не оставалось, как забиться в угол с книгой в руках. Впрочем, иногда отец звал его сыграть партию-другую в шахматы. Обыграв в очередной раз сына, он долго читал нотации о пользе шахмат и его, Леона, нежелании всерьез ими заниматься. Леон с тоской поглядывал на будильник, стоявший на полке за спиной отца, жалея о потерянном зря времени. Как-то раз упомянув, что играет и с соседом, Леон нарвался на неожиданно злобную насмешку в адрес старого адвоката. Сумев сдержаться в этот раз, чтобы откровенно не нагрубить отцу, больше о Каце с ним не заговаривал…

Заперев на ключ свою дверь, Леон постучал в соседскую и, не дожидаясь приглашения, вошел.

– А, мой юный друг, проходи! – Кац искреннее обрадовался гостю.

– Здравствуйте, дядя Яша.

– Как дела в школе?

– Нормально. Как всегда, скучно.

– Так ты туда не веселиться ходишь. Знания нужно брать, пока дают. Скучно не скучно, а не знаешь, что тебе в жизни может пригодиться. Так что хватай все.

– Я стараюсь. Дядя Яша, давно хотел спросить, вы родились здесь, в Оренбурге?

– Да, это мой родной город.

– И всю жизнь в городе прожили?

– Нет, незадолго до революции я уехал в Житомир к невесте. Поженившись, мы жили там до войны.

– А когда вернулись домой? И где ваша жена?

– Это длинная и грустная история, мой мальчик. Вот видишь, у меня на руке выколот номер? – Кац закатал рукав домашней куртки, обнажив руку по локоть. Чуть выше запястья виднелись синеватые цифры.

– Вы были в концлагере?!

– Да. В самом начале войны нас с женой и маленькой дочкой немцы определили в концлагерь в Дахау, слышал о таком?

– Читал и фильм смотрел. Страшно.

– Тогда я не буду рассказывать, что там делали с людьми, особенно с евреями. Сару и Ирочку сожгли в печи в первые же дни по приезде: они были слабы и, видимо, ни на что не годны. Я был сильным, здоровым мужчиной и поэтому годился в качестве подопытного материала. Как мне удалось выжить, я и сам не знаю. Лишь только после освобождения, вернувшись в Житомир, я понял, что не смогу там больше жить. Вот тогда и решил вернуться в Оренбург. Но удалось не сразу.

– Почему? Где вы жили до того, как приехали в наш дом?

– Где? – Кац помрачнел. – Когда-нибудь я расскажу тебе и об этом. Пока давай считать, что я проживал в другом городе.

– А родных у вас нет? Совсем?

– В Польше жил мой дядя Михаил Кац, родной брат моего отца. Помнишь, я тебе рассказывал о семье Печенкиных, у которых было пять дочерей? Михаил был мужем старшей из них, Зои. В жизни иногда случаются странные совпадения. Вот и мы с Михаилом встретились после многих лет не где-нибудь, а в Дахау, и даже попали в один барак. Он умер почти перед самым освобождением, а про его жену Зою и их сына нам так и не удалось ничего узнать.