Марина Бешинская – КАК не ВОСПИТАТЬ АЛКОГОЛИКА (страница 3)
Сначала это было «нечаянно»: мяч, летящий не в ворота, а точно в его белоснежную грудь, оставляющий круглую пыльную печать. Вова замирал, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец стыда. Он не плакал. Он, наученный маминым «не реагируй», просто отряхивался, делая вид, что ничего не произошло. Для стаи это был сигнал: мишень молчит. Мишень согласна.
Потом пошли слова. «Вова-корова». Рифма была примитивной, но убойной. Она прилипла к нему, как жвачка к идеально начищенной ботиночной подошве. Он слышал её шепотом за спиной, криком через площадку. Его имя теперь всегда было с дразнилкой. Оно перестало быть его.
И вот он, вечер, за который он так цеплялся днём. Кухня. Запах котлет. Казалось бы, священное время, когда можно найти защиту.
Сцена первая. Мамина слепота.
«Мам, а сегодня… мячиком в меня кидались», — выдавливал он из себя, глядя в тарелку.
Галина Петровна, не отрываясь от разбора тетрадей, делала легкое, раздраженное движение бровью. «Вова, не придумывай. И не ябедничай. На грубиянов не обращай внимания — сами отстанут». Её голос был сух, как осенняя листва. В её системе «не обращать внимания» было синонимом силы. Она не видела его боли. Она видела потенциальную проблему, помеху для своего спокойствия и репутации «правильной мамы», у которой «правильный сын не может быть жертвой». Его жалоба была для неё свидетельством его слабости, а не чужой жестокости.
Сцена вторая. Папина «помощь».
Папа, Николай Иванович, мог подключиться, если мамино раздражение становилось слишком заметным. Он откладывал газету, тяжело вздыхал, глядя на сына, ссутулившегося под грузом невысказанного.
«Опять тебя? — хрипел он. — Ну-ка, давай сюда. Слюнтяй. Дай в морду, раз и всё. Мужиком будь!».
Вова смотрел на папины рабочие, натруженные руки. Дать в морду? Как это? Куда бить? У него сжимался кулачок, но в нём не было ни капли злости — только леденящий страх. Страх сделать не так. Страх ударить и промахнуться. Страх, что будет ещё хуже. Он не мог быть таким «мужиком», как хотел папа. Он чувствовал себя двойным предателем: предателем в глазах отца (не отстоял себя) и предателем в собственных глазах (не послушал маму, «обратив внимание»).
А потом, в довершение, звучала соль на рану. За ужином, разглядывая его очередной рисунок на салфетке (удивительно живой динозавр, угаданный тремя штрихами), Галина Петровна вдруг говорила:
«Ой, Вов, посмотри, тётя Таня рассказала — её Миша в детскую сборную по футболу попал. Молодец какой! А ты всё рисуешь… Это ж не мужское дело. Как девчонка».
В её голосе не было злобы. Была констатация факта, смутная зависть к чужому, «правильному» успеху и полная эмоциональная глухота к тому, что было успехом её сына. Его рисунки, его тихий, глубокий мир — всё это было для неё фоном, дефектом, признаком мягкотелости.
И вот в душе Вовы, там, где когда-то могла быть обида или злость, стало вызревать что-то другое. Темное, тягучее, спокойное. Ненависть.
Она не была громкой. Она не рвалась наруху дракой или криком. Она была тихой, как его голос. Он ненавидел мальчишек с их тупыми мячами. Ненавидел воспитательницу, которая не замечала ничего. Ненавидел Мишу из сборной. Но больше всего, глубже и отравленнее, он начал ненавидеть самого себя. Себя — слабого, не могущего дать сдачи. Себя — ябеду. Себя — «девчонку», который рисует вместо того, чтобы быть «молодцом». Он был плохим сыном, плохим мужиком, плохим товарищем. Мир стал враждебным консенсусом по поводу его ничтожности.
Любили ли его? Страшно сказать — да. И котлеты всегда были домашние, и форма на 1 сентября — самая дорогая, и «не болей» перед сном. Но эта любовь была похожа на свет мощного прожектора, который не согревал, а лишь ярче высвечивал каждую его «неидеальную» трещинку. Они желали ему «добра». Но их «добро» было безжалостным лекалом, к которому его надо было болезненно ломать, а не плодородной почвой, на которой могло вырасти его собственное, уникальное растение.
Вывод для Вовы, вбитый в подкорку: Мир — опасное место, где тебя бьют, а жаловаться — стыдно. Твои чувства (боль, страх) — обуза и признак слабости. Твои таланты — ущербны и смешны. Защиты ждать неоткуда: мама предлагает стать невидимкой, папа — стать тем, кем ты не являешься и не можешь стать. Остается только затаиться и копить тихую, ядовитую ненависть — ко всем и к себе. Это единственная сила, которая остается, когда твоя подлинность объявлена вне закона.
Для родителей:
· Вопросы для самодиагностики (остановитесь и вдохните, прежде чем отвечать):
1. Когда мой ребенок жалуется на обиды сверстников, что во мне откликается первым: боль за него и желание его защитить или раздражение («опять проблемы», «сам виноват», «не умеет постоять»)?
2. Мои советы («не обращай внимания», «дай сдачи») — это помощь ему или способ поскорее снять с себя дискомфорт от его переживаний?
3. Чаще ли я замечаю и отмечаю то, что у него получается и что ему нравится (пусть это «глупые рисунки»), или то, что у него не получается и что не соответствует моим представлениям о «правильном» ребенке?
· Упражнение-противоядие: «Привал в крепости обиды».
Это не про то, чтобы научить драться. Это про то, чтобы стать безопасной гаванью.
Что делать, когда ребенок пришёл обиженным:
1. Остановите мир. Отложите всё. Присядьте, чтобы ваши глаза были на одном уровне.
2. Легализуйте чувство. Скажите: «Это действительно обидно/больно/несправедливо. Я бы тоже злился/расстраивался». Вы не оцениваете ситуацию, вы признаёте право его чувств на существование.
3. Спросите, не давая ответов. «Что ты чувствуешь?», «Чего бы тебе хотелось сделать?» (Пусть фантазирует, даже если это «стереть их всех ластиком»).
4. Разделите тишину. Не спешите с советами. Просто побудьте рядом. Иногда достаточно сказать: «Это было тяжело. Я с тобой».
5. Только потом — про ресурсы. Чуть позже можно спросить: «Как думаешь, что можно сделать? Хочешь, придумаем варианты вместе?». Возможно, вариантом будет ваше участие (поговорить с воспитателем), но суть — дать ему понять, что его проблема важна, а он не одинок.
Цель: Построить мост над эмоциональной пустотой, в которой рождается ненависть. Дать опыт принятия и со-переживания. Ребенок, которого слышат в его слабости, не будет копить тихую ненависть. У него появится что-то гораздо более ценное — внутренняя опора в лице самого себя и вашего безоговорочного тыла. А с опорой ищут не способ забыться, а способ жить.
Глава 4. Секретное убежище, или Мечта, живущая под картофельными очистками
Или как учат хоронить самое ценное
Бывают мечты громкие, пафосные, одобряемые — стать космонавтом, врачом, футболистом. А бывают мечты тихие, робкие, необъяснимые. Они приходят не из книжек и не с экрана. Они приходят изнутри, на цыпочках, и стучатся в душу не словом, а ощущением.
Вове было пять. Он шёл по скучному двору, где каждый кустик был ему знаком, и вдруг увидел её. Неброский кусочек дерева, приткнувшийся к корню старой липы. Он поднял его. И мир перевернулся.
Это была лошадка. Не пластмассовая, глянцевая, из магазина. Она была вырезана из куска мягкой, теплой липы. Кто-то водил ножом не спеша, с любовью. Грива была не прорисована, а угадана несколькими смелыми срезами, создававшими дикую, ветреную волну. Морда — благородная, с крохотным углублением для ноздри, будто конь сейчас фыркнет. Ноги, тонкие и крепкие, с копытами, тщательно выкрашенными в чёрный — мазки были видны, человеческие, трогательные. И отломанный на полпути хвост. И трещина на боку, будто шрам от древней битвы.
Для Вовы она была совершенством. Именно в этой незавершённости, в этой смеси мастерства и случайности, в этой истории, которую он дорисовывал в голове. Он не просто нашёл игрушку. Он нашёл артефакт из другого, более красивого и честного мира. Мира, где вещи хранят тепло рук, где у них есть шрамы, и это не уродство, а отметина судьбы. Он сжал её в ладони. Дерево было живым. Оно говорило с ним без слов.
Он принёс её домой, как первосвященник — святыню. Сердце колотилось от восторга и страха.
«Пап, смотри! Как такую сделать? Можно я научусь?» — его глаза горели тем самым светом, которого так боялась Галина Петровна — светом неподконтрольной, живой страсти.
Николай Иванович оторвался от телевизора, бросил скупой взгляд.
«Глупостями не майся, — буркнул он, возвращаясь к футболу. — Резьба по дереву… Это для слабаков, для тех, у кого рук нет. Ты что, девчонка? Вот вырастешь — в «камаз» пойдешь, как я, нормальное дело. А лучше…» Папа прищурился, оценивающе глянув на его субтильную фигурку. «Лучше я тебя в карате запишу. Будешь сдачу давать, а не о глупостях думать».
Удар был точным. Его сокровенный порыв, его восхищение мастерством — были названы слабостью. А слабость в этой системе надо было искоренять кулаком. Ему предложили не творить, а бить. Не созидать форму из хаоса, а хаотично разрушать. Мечту подменили инструкцией по выживанию.
Но главный приговор ждал его вечером.
«Что это у тебя?» — голос Галины Петровны был ледяным сканером.
«
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.