Марина Беликова – Внутренняя красота (страница 1)
Марина Беликова
Внутренняя красота
Глава первая
Гусеницы и бабочки
– Мороженое! Покупайте мороженое!
Продавщица соблазняла детей сказочными сладостями, как ведьма из Пряничного домика. Голубой уличный лоток притаился между цветочной лужайкой и пышной елью. Он выглядел так заманчиво, что я остановилась в нерешительности, бросив взгляд на наручные часы с розовым пластиковым ремешком. Времени оставалось совсем мало. Тяжело вздохнув, прошла мимо стаканчиков пломбира и клубничного фруктового льда.
После больничных процедур ноги предательски размякли, стали ватными и слабыми. «Хорошо для тонуса», – говорил мне лечащий врач-невропатолог. Но какой к чёрту тонус, если постоянно опаздываешь?
Я медленно брела по аллее, окружённой невысокими деревьями. Солнечные лучи рассеивались сквозь них, падали на хорошо прогретый асфальт. Свет смешивался с тенью, как причудливая детская мозаика на полу. От него рябило в глазах, и я пожалела, что не взяла с собой любимые солнцезащитные очки. Чёрные стёкла, яркая сине-розовая оправа в стиле «черепашки-ниндзя». Очки выглядели немного по-детски, но мне не хотелось с ними расставаться. К некоторым вещам порой привязываешься сильнее, чем к людям.
Стояла невыносимая жара – даром, что сентябрь. Утром я надела джинсы и плотную вязаную кофту. Как оказалось, зря. Волосы растрепались и намокли, отросшая чёлка лезла в глаза. Я ощущала, как капли пота ползут по спине – противные, точно мошки. Тело, пропитанное массажным маслом Johnson's Baby, всё ещё оставалось липким. Массажистка в больнице использовала именно эту марку. Она считала, что нет ничего лучше Johnson's Baby, потому что так говорили в рекламе. Я разницы не ощущала. По крайней мере, от меня приятно пахло. Не «змеиным бальзамом», – и на том спасибо. От него запах впитывается в одежду намертво, а окружающие с подозрением принюхиваются, как будто вопрошая, кто принёс в комнату копчёную скумбрию и позабыл о ней на три дня.
Идущая мимо женщина украдкой посмотрела на меня. О, этот взгляд мне хорошо знаком!
Жалость. Гадкая, оскорбительная жалость.
Минус проживания в маленьком провинциальном городе заключается в том, что все друг друга знают, если не прямо – так через третье-пятое рукопожатие. Худшее, что может с тобой случиться – это быть
Сама по себе инвалидность не так уж страшна. Рано или поздно проблемы со здоровьем настигнут всех. В конце концов, вся наша жизнь ведёт лишь к увяданию и смерти. Эта мысль пришла мне в голову лет в восемь. Мне хотелось её записать в милый альбом афоризмов с куклой Барби, но в этот момент меня засунули в какую-то капсулу, будто из фантастического фильма, и велели там лежать полчаса. Кажется, то была томография головного мозга. Или обследование шейного отдела? Я уж всего и не упомню.
Мысль потерялась, а суть осталась. Страдание неизбежно. Оно похоже на вдох. Глубокий мучительный вдох, за которым следует короткий счастливый выдох. Потом снова вдох – и так по кругу. Мои счастливые выдохи омрачались сочувствующими взглядами тех, кому попросту до зарезу нужно проявить доброту к бедняжке, с трудом волокущую парализованную наполовину ногу. Точно такими же взглядами награждают собаку о трёх ногах или одноглазого котика. Ах, как жалко!
Больше всего мне хотелось, чтобы от меня отстали. Не таращили глаза, не шептались за спиной, не смеялись как слабоумные и не комментировали мою походку любым способом. Хуже всего было, если со мной пытались заговорить. Я старалась сохранить хотя бы крошечные остатки любви к ближним, но Господь испытывал моё терпение, которым вдобавок не то чтобы щедро наделил. Отмерил, как соду на кончике ножа – в тесто на блины, не более.
Если меня замечали знакомые родителей, то начинались неловкие беседы. Неловкие, долгие, однотипные по содержанию. «А, Ульяна! Ты же дочка таких-растаких, внучка этих и тех. Э, У, А (тётя, давай без алфавита, сразу к делу). Можно тебя на минутку? (а у меня есть выбор?) Я давно заметила, что ты эээ… ну… вот так ходишь (да-да, хромаю как подстреленная косуля, тёть, давай ближе к делу). Возможно, тебе поможет один хирург… Он принимает в больнице номер сто двадцать пять…»
Далее мне передавали контакты хирурга, терапевта, невропатолога и, на всякий случай, – психиатра-нарколога, потому что тот однажды помог закодировать мужа двоюродного деверя тёти Галы. Вдруг и тебе поможет?
Бывало, что давали контакты более тонкого плана. Гомеопаты, остеопаты, энергетики, целительницы и иглоукалыватели… Кого я только не повидала! Всю «Битву экстрасенсов» собрала. Больше всего мне запомнилась заряжательница воды. Мы с матерью отстояли долгую отчаянную очередь. У волшебной женщины собралось немало больных. Все они пришли с ёмкостями: кто с бутылками, а кто и вовсе с железными бидонами. Наконец, нас пригласили в покосившийся предбанник частного дома. Над моей головой поводили церковной свечой. Это была очень
Иногда сердобольные женщины переходили на зловещий шёпот и советовали «обряды посильнее» у ведьмы в пятом поколении. После этих разговоров родители долго колебались, но так и не решились отдать меня Тёмной Стороне. То было огромное упущение с их стороны. Мне до сих пор интересно, как бы та слепая бабка провела чернокнижный магический обряд. Отвела бы меня в полночь на кладбище и заставила плясать голышом, предварительно обмазав в крови чёрного петуха? Здоровья эти вещи, конечно, не прибавят, но, как бы сказала наша англичанка,
Те же женщины настаивали, что нужно ходить в храм. Полагаю, сразу же после обрядов на кладбище.
– Ты же крещёная? – вопрошали они так строго, что мои внутренние бесы сжимались в комочек.
– Да! – честно отвечала я.
Я росла в религиозной семье. Условно религиозной. В нашей квартире был отдельный уголок с иконами. Ежедневно я исправно молилась, а потом по очереди целовала Николая Чудотворца, Божью Матерь, Иисуса и жирную зелёную жабу с золотой монетой во рту. Иконы стояли в правом углу, а жабья статуэтка-копилка, гарантирующая привлечение денег в семью по фэншую, – в левом.
Убедившись, что я нормальная (в смысле, православная), советовали не отчаиваться. Рассказывали о женщинах с хрупким здоровьем, – тех, что родили и разом позабыли про все болезни. Если не умерли при родах.
– Сколько тебе лет, Уля?
– Тринадцать.
Женщины качали головами и всё же вынуждены были согласиться, что «пока рановато». Но через годик-другой…
К счастью, тётка не узнала меня, и на этот раз я спокойно пошла своей дорогой.
***
Дома никого не было. Я умылась, переоделась, расчесала волосы. Собрать их в аккуратный хвост не получилось. Тонкие светлые волосы плохо держат форму, поэтому большую часть времени я, по словам матери, «ходила растрёпой». Мне было на это совершенно наплевать, а вот она переживала и старалась «привить мне вкус» то в прямом смысле слова завивая кудри на плойку, то укладывая удлинённое каре «под пажа».
– Ты будешь похожа на Мирей Матьё!
– Не надо на Матьё. Я хочу быть похожа на Наталию Орейро. Или на Шакиру. Сделай мне такие кудри, мам, – я тыкала в альбом с наклейками с поп-дивами в смелых нарядах.
– Какая ты миленькая теперь! – говорила она тоном человека, выигравшего в лотерею.
Я смотрела на своё отражение в зеркале и её восторгов не разделяла. Ни Шакиры, ни Орейры из меня не получалось.
Мать была на работе, поэтому причёской пришлось заниматься самостоятельно. Светло-русые волосы отросли до плеч, и мне впервые за долгое время удалось соорудить из них два низких хвостика.
– Сойдёт, – буркнула я, кое-как затянув торчащие в разные стороны волосы под власть резинки, и заковыляла на кухню.
Заглянула в холодильник. Соорудила себе два бутерброда с колбасой, выпила чаю. Часы намекали, что пора собираться в школу. Я подхватила рюкзак, закрыла квартиру на ключ и с грохотом спустилась вниз по старым деревянным ступенькам.
– Привет, тупица!
В подъезде я встретила брата. Он был старше меня на два года. Мы с ним общались как нормальные брат и сестра.
– Привет, дебил!
– Есть чё похавать дома?
– Я оставила тебе колбасы.
– Спасибо. Я твою долю сникерса не ел. Оставил на второй полке сверху.
– Хорошо, я вечером съем. Ну давай, мне пора.
В «сытые нулевые» мы не то чтобы ели досыта. Во всяком случае, в родительском доме. Вся еда была рассчитана порционно на каждого члена семьи. И самым страшным грехом считалось вовсе не создание себе кумира (или что там обычно пишут в Библии?), а пожирание чужого куска. За этого следовала выволочка от бати с ором и подзатыльниками. Мы с Денисом в этом вопросе были вышколенными и благовоспитанными детьми и чужого не брали.