Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Книга четвертая. Поле (страница 2)

Кот Котофей, наблюдавший за раскопками, вальяжно растянулся на прогретой солнцем кочке.

– Раньше ты искала корни ядовитых трав для зелий, – заметил он. – А теперь откапываешь корни собственного хорошего настроения. Интересный поворот.

– Это не настроение, – задумчиво ответила Агата, поливая найденный росток. – Это… капсулы. Маленькие, личные. В каждой – концентрированная возможность почувствовать себя живой. Они не решают всех проблем. Они просто напоминают, что помимо проблем, есть ещё вкус, звук, покой.

Она составила себе расписание. Не жёсткое, как свинцовые цепи, а гибкое, как плетёная корзина.

Утром : открыть Капсулу Музыки, пока варится кофе из жёлудей.

В полдень : принять Капсулу Горизонта с чаем из ракушки на крылечке.

После трудного разговора с Лешим : перечитать пару кристаллов из Капсулы Хорошего Слова и пройтись по усиливающей тропинке.

Вечером : выбрать что-то на свой вкус – может, Капсулу Творчества, а может, просто завернуться в куст Телесного Удовольствия и смотреть на огонь.

Сад Чувств больше не был заброшен. Он не требовал титанических усилий. Он просто цвёл, отзываясь на крошечные, но регулярные знаки внимания. Агата поняла главное: радость – это не огромный, разовый праздник, на который вечно нет времени. Это – археология собственной души . Это постоянные, бережные раскопки в себе маленьких, тёплых, цветущих капсул, которые ты когда-то, в суете, похоронил слишком глубоко. И каждая найденная – это не просто минутное удовольствие. Это кирпичик в фундаменте нового, более прочного и солнечного мира. Мира, который начинается не где-то там, а прямо здесь, в её собственном, наконец-то расцветающем саду.

Сказка о Кикиморе, Бабе-Яге, чувстве вины и Капле Росы

Кикимора сидела на болотном кочке, и её душа была тяжелее тины. Перед ней лежал старый свиток – список того, что она не могла исправить. Засохший ручей, который когда-то пел. Птенчик, которого не удалось спасти от ястреба. Слово, сказанное в гневе и навсегда ранившее подругу. Каждый пункт отдавался в груди тупой, знакомой болью – болью вины.

Она пришла к Бабе-Яге, неся эту тяжесть, как мешок с мокрыми камнями. – Я устала, – прошептала Кикимора. – Устаю каждый день. Не от дел, а от этого чувства. Я не могу исправить прошлое. Не могу заставить ручей течь вспять. Не могу сделать мир идеальным. И вина за это съедает меня изнутри. Как перестать чувствовать вину за то, что я не могу изменить?

Баба-Яга молча поставила перед ней не чашку с чаем, а простой лист лопуха. На его бархатистой поверхности дрожала одна-единственная, идеально круглая капля утренней росы. – Посмотри на неё, – сказала Яга. – Что она может изменить? Кикимора, недоумевая, взглянула на каплю. – Ничего. Она мала. Она скоро исчезнет. – Верно, – кивнула Баба-Яга. – Она не может сдвинуть гору. Не может заставить солнце взойти раньше. Не может оживить увядший цветок. Она принимает это?

Капля, переливаясь в первом луче солнца, казалось, безмятежно принимала всё. Она не пыталась быть рекой. Она просто была. – Теперь скажи, – продолжила Яга, – что она может? – Она… отражает свет, – нерешительно сказала Кикимора. – Она красива. Она омывает этот маленький клочок листа. Она дарит себя ему. – Именно, – прошептала Баба-Яга. – Она не винит себя за то, что не гора. Она делает то, что может: быть каплей. Чистой, цельной, совершающей свою крошечную, совершенную работу. Её сила – в принятии своих границ. Её мудрость – в знании, что она – часть росы, а роса – часть утра, а утро – часть мира. Она не отвечает за весь мир. Она отвечает только за то, чтобы быть собой. До конца.

Кикимора смотрела, как солнце начинает пить каплю, и она тает, исчезая без следа и без драмы. – Но мои ошибки? Моё бессилие? – дрогнувшим голосом спросила она. – Капля, упав не на лист, а на камень, тоже «ошибается». Она испаряется, не омыв ничего. Она винит камень? Нет. Она была каплей. Всё. Твои ошибки – это не клеймо. Это просто места, где ты, тогдашняя, с твоими тогдашними силами, упала на камень вместо листа. Ты можешь бесконечно винить ту, прошлую себя. Или можешь увидеть в этом знак: «Здесь был камень. Здесь нужно иначе».

Баба-Яга протянула руку и подхватила исчезающую каплю росы на кончик пальца. – Вина за неизменное – это попытка обмануть саму жизнь. Ты требуешь от себя права управлять дождём и ветром. Но ты – не дождь и не ветер. Ты – существо, которое может чувствовать и может выбрать: на что направить свой свет сегодня. На прошлый камень или на нынешний лист. – Значит, я должна просто забыть? – с надеждой спросила Кикимора. – Нет, – строго сказала Яга. – Забыть – значит снова упасть на тот же камень. Ты должна перестать платить. Вина – это плата, которую ты приносишь в жертву прошлому, надеясь его искупить. Но прошлое не берёт плату. Оно просто было. Перестань платить. Перенаправь эту энергию. Не в искупление, а в внимание. «Тогда я не смогла. Что я могу сейчас?» Сейчас ты можешь посадить у высохшего русла иву, которая любит сухость. Можешь почтить память птенчика, защитив гнездо, которое ещё цело. Можешь сказать подруге не «прости», а «я помню и я изменилась».

Солнце окончательно забрало каплю. На листе не осталось и намёка на неё, только чистая зелень. – Она сделала своё дело? – спросила Кикимора, глядя на пустой лист. – Безусловно, – ответила Баба-Яга. – Она была. И лист теперь знает, что такое чистота. И ты знаешь. И я знаю. Её действие завершено. Незавершённым его держит только твоя мысль, требующая, чтобы оно длилось вечно.

Кикимора встала. Мешок с мокрыми камнями в её душе всё ещё тянул вниз, но она впервые увидела замок на его горловине. Замок, который заперла она сама. – Я не могу изменить того, что было, – тихо произнесла она, не как приговор, а как простое признание, подобное «небо – голубое». – Да, – согласилась Баба-Яга. – Но ты можешь изменить то, что несешь из этого в сегодня. Можешь оставить камни. И выбрать нести вместо них… вот эту, – она ткнула пальцем в воздух, – следующую каплю. Будущую. Лёгкую. Свободную.

Кикимора вышла из избушки. Утренний свет резал глаза. Она посмотрела на свои руки – те самые, что казались ей вечно пустыми и бесполезными. И вдруг представила, как на их ладонях, словно на листьях лопуха, дрожат не грузы прошлого, а бесчисленные, новые, чистые капли настоящего. Каждая – с правом просто быть. И каждой – ровно на один миг.

Наследники. Сад с тремя Деревьями

Но главным испытанием и самым глубоким исцелением стали её дети. В самом сердце Заповедника, в её личном Саду, росли три Древа, посаженные в разную почву её жизни.

1. Козочка (Зоя). Первое Древо.

Почва: Посажено на пепелище первой, несостоявшейся беременности, прерванной по врачебной ошибке. Агата зачала её в белой, каменной ярости, как вызов миру. Беременность была тяжёлой, 4 месяца постельного режима. Зоя родилась шустрой, безбашенной, доброй, безответственной и очень красивой.

Суть: Она – Ключ Выживания. Дикая, вулканическая почва. Её сила – в умении превращать любую трещину, любую катастрофу в улей для новой, жужжащей жизни. Она принесла в выжженную душу Агаты семена буйной, сорной, бессмертной жизни.

2. Филин. Второе Древо.

Почва: Посажено в разлуке (муж на войне) и в осаде катастроф. Пока Агата его вынашивала, она научилась водить машину (железо), пережила потоп кипятком (неконтролируемый жар) и видела пожар в соседнем доме (внешняя угроза). Отец отсутствовал первые 4 месяца, что заложило в Филина архитектуру, рассчитанную на отсутствие одной опоры.

Суть: Он – Ключ Устойчивости. Неподвижный камень в потоке, кристалл, выросший под давлением. Его сила – не в борьбе, а в интеграции и расчёте. Он умеет пережидать кипяток, распределять нагрузку и видеть структуру в хаосе. Он принёс семена глубинных мхов, растущих на камне.

3. Злата. Третье Древо.

Почва: Поздняя, вымоленная беременность после 40 лет. Выношенная с трепетом, рождённая в муках, получившая родовую травму. Её восприятие мира – иное.

Суть: Она – Ключ Иного Доступа. Хрустальная призма. Её сила – не в сопротивлении миру, а в резонансе с ним. Она превращает грубое касание в чистую вибрацию, в музыку. Она принесла семена лунных цветов, цветущих в темноте.

Большое прозрение Агаты: Она смотрела на детей глазами старого картографа, отмечающего на карте их будущего только мины – знакомые ей по детству точки боли. Она готовила их к худшему, потому что худшее было единственной уверенностью её травмированной души. Она искала в них трещины, чтобы «исправить», не видя, как в этих трещинах уже кипит их собственная, чужая, дикая жизнь.

Её дети были не продолжением её травмы. Они были сиделками, присланными к её выжженному полю с семенами совершенно иных сценариев. Их воля к жизни была непредсказуема, потому что у них не было её карты страданий.

Козочка, гном Вседозволенности и пустая миска.

В лесной избушке у Яги Агаты жизнь шла своим чередом – чередом нескольких жизней сразу. Порог её дома был волшебным: шаг наружу – и она лесная стражница, шаг внутрь – снова мама, пусть и сказочная.

Её дети часто навещали её. Младшая, Злата, молча гладила мхатик на полатях. Средний, Филин-кибербезопасник, бубнил за своим кристаллом о firewall из папоротника. А вот старшая, Козочка, была существом стихийным и непредсказуемым. Она врывалась в избушку, как ураган, оставляя за собой след из разбросанных свитков, опрокинутых кружек и неоконченных фраз. «Мама, смотри, какую штуку я нашла! Ой, а что это тут булькает? Можно попробовать? А-а-а, скучно! Пойду лучше в болоте поскачу!»