Марина Баранцева – Избушка на краю себя. Исход. Книги перехода 2 (страница 3)

– Не знаю. Но не здесь. Тело здесь, а он… ушёл. Или почти ушёл. Застрял на пороге.

Котофей спрыгнул с печи, подошёл к старику, понюхал его руку. И вдруг зашипел – тихо, предупреждающе.

– Что? – обернулась Агата.

– Он не просто застрял, – сказал кот. – Он боится.

– Чего?

– Того, что там. Он видит что-то такое, от чего волосы дыбом встают. И не хочет идти. Поэтому держится за тело. Даже пустое.

Агата закрыла глаза и попыталась услышать.

Сначала было тихо. Потом – далёкий, едва уловимый шум. Потом – голоса. Много голосов, кричащих, плачущих, зовущих. И среди них – один, самый громкий, самый страшный.

Голос, полный гнева.

– Ты слышишь? – спросила она старика.

Тот не ответил. Но его рука, лежавшая на колене, дрогнула.

– Он слышит, – сказал Котофей. – Он всё слышит. И боится.

Агата открыла глаза и посмотрела на женщину.

– Расскажите, – сказала она. – Всё. Как он жил. Кого любил. Кого ненавидел. С кем не простился.

Женщина заплакала.

– Он был злым, – сказала она. – Всю жизнь злым. На маму, на меня, на весь мир. Ругался, кричал, никого не жалел. Мама ушла от него, когда мне было десять. Я осталась – жалела. А он… он так и не простил её. И меня не простил, что я похожа на неё.

– Он умер в гневе?

– Он ещё не умер, – всхлипнула женщина. – Но он всё ещё злится. Даже сейчас, когда не говорит и не двигается, я чувствую эту злость. Она из него так и прёт.

Агата вспомнила свой сон. Вокзал. Души, получающие пропуска. Хранитель, говорящий: «Если ты умер в гневе – ты услышишь гневные песни и пойдёшь на них».

– Он потому и не уходит, – сказала она. – Он знает, что там, за порогом, его ждёт эхо его собственной злости. Он боится услышать то, что сам накричал за жизнь.

– И что же делать? – спросила женщина. – Как ему помочь?

– Простить.

– Кого?

– Его. Себя. Ту, что ушла. Всех, на кого он злился. Простить – и попросить прощения. Даже если он не слышит.

Женщина смотрела на неё с ужасом.

– Я не могу, – прошептала она. – Я сама на него зла. За всё детство, за все слёзы, за то, что не был отцом.

– Тогда он останется здесь, – сказала Агата. – Навсегда. Застрянет между мирами и будет мучиться вечность. А ты будешь мучиться рядом.

В избе повисла тишина. Только старик дышал – редко, тяжело, с хрипом.

Женщина встала, подошла к отцу, села перед ним на колени. Взяла его безжизненные руки в свои.

– Папа, – сказала она. – Я… я прощаю тебя. За всё. За детство, за злость, за то, что не любил. Просто… прощаю. И ты меня прости, если сможешь. За то, что не смогла любить тебя таким.

Слёзы текли по её лицу, падали на его руки, но он не реагировал.

И вдруг – вздох.

Не тот, которым дышат, а тот, которым прощаются.

Глубокий, долгий, последний.

Старик открыл глаза. Впервые за много дней – открыл и посмотрел на дочь. Не пустотой – теплом. И улыбнулся.

– Машенька, – сказал он. – Прости меня.

И закрыл глаза.

– Он… – женщина не договорила.

– Ушёл, – сказала Агата. – Услышал.

Она подошла к окну. Там, в дымке, которая сгущалась с каждой минутой, плыла новая тень. Мужская, сгорбленная, но уже не злая – удивлённая. Она плыла в сторону леса, оглядываясь на избу, и в её очертаниях угадывалась благодарность.

– Смотри, – сказала Агата Котофею.

– Вижу, – кивнул кот. – Успел.

– Благодаря ей.

– Благодаря любви, – поправил Котофей. – Которая сильнее злости. Даже запоздалой.

Запись в гримуаре Агаты:

«Сегодня ко мне пришли дочь с умирающим отцом. Он застрял на пороге, потому что боялся уйти в ту частоту, которую сам создал – частоту гнева. И она, его дочь, смогла его отпустить. Прощением.

Я увидела, как это работает: если человек уходит, не простив и не простившись, он попадает не в тишину, а в эхо собственной злости. И это эхо становится его тюрьмой. Он слышит только крик – и идёт на него, снова выбирая такую же жизнь, такую же боль.

Но если перед уходом случается прощение – даже в последнюю секунду – частота меняется. Гнев уходит. Остаётся удивление: „Так вот оно как? Так можно было по-другому?"

Егор ушёл. Я видела его тень в дымке – она была уже не злой, а лёгкой. Он успел.

P.S. Котофей после ухода гостей долго молчал. А потом сказал: „Я вот думаю, если я умру и не допью свою сметану, я тоже застряну между мирами?" Я сказала, что сметана – не тот якорь, который держит душу. Он сказал: „Для кота – самый тот". Пришлось пообещать, что если он умрёт, я положу в его миску сметану, чтобы душа была спокойна. Он успокоился и уснул».

ГЛАВА 3. ТЕ, КТО НЕ ЗНАЛ

Они пришли на рассвете, когда дымка была самой густой.

Агата вышла на крыльцо с кружкой чая и увидела их сразу – две тени, стоявшие у старой сосны. Не такие, как вчерашние. Эти были растерянными. Они не плыли, не прощались с лесом – они просто стояли и смотрели на свои руки, на траву под ногами, друг на друга, и в их движениях не было покоя – было недоумение.

– Эти не знают, – сказал Котофей, появляясь рядом.

– Чего не знают?

– Что умерли.

Агата поставила кружку и шагнула в дымку.

Воздух сгустился, обтекая тело теплом. Тени не обернулись – они были слишком заняты собой. Агата подошла ближе и разглядела их: парень и девушка, лет по двадцать пять, в одежде, которая дымилась – нет, не дымилась, мерцала, как изображение на старой плёнке.

– Вы кто? – спросила Агата.

Парень поднял голову. Лицо у него было красивое, но какое-то… недоделанное. Будто художник не успел прописать детали.

– Я – Сергей, – сказал он. – А это Лена. Мы… – он оглянулся. – А где мы?

– Вы не знаете?

– Мы ехали на машине, – вмешалась девушка. Голос у неё звенел, как стекло. – Был дождь. Потом свет. Очень яркий. А потом… мы здесь. Что это? Больница? Мы в коме?

Агата посмотрела на их руки – сквозь них просвечивала сосна.

– Вы не в коме, – тихо сказала она. – Вы умерли.