Марина Бандиленко – Первая мировая война (страница 5)
– «…Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих Держав…»
– Постоим за Россию-матушку! Православные!
– Наваляем немцу от души!
– И с прибавкою!
– «…Мы непоколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные. В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение Царя с Его народом и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага…»
Родион лихорадочно думал. Ему необходимо попасть на войну. Он же так хотел воевать, сражаться, стать героем! А как? Тетка Елена, понятно, не отпустит, так кто же ее спросит? Надо сбежать да и проситься на фронт. Добровольцем. А куда идти проситься-то? Он оглянулся. Рядом озабоченно совещались два гимназиста, по виду – его ровесники.
– … я бы пошел.
– Как ты это себе представляешь, Валька? Призыв с 17 лет.
– А если добровольцем? – встрял Малиновский.
– Без разницы. До 17 и не суйся.
– Ну так пока будем ждать, война уже и кончится!
– Да, не повезло.
Малиновский отошел в сторонку. Нет, так не пойдет. Что значит «не повезло»? Надо что-то придумать. И тут же в голове возник план: первым делом – запастись сухарями на дорогу и сходить на вокзал, разузнать про военные эшелоны. И как-нибудь ночью залезть в вагон, сховаться поглубже, а там видно будет. Как-нибудь до фронта и доберешься.
В тот же день манифест читали и в Санкт-Петербурге. Перед Зимним дворцом собрались тысячи жителей столицы, заполонившие площадь и все прилегающие улицы.
На балкон дворца вышел император Николай II. Председатель Государственной Думы Николай Родзянко вспоминал:
Страна была охвачена небывалым патриотическим подъемом. Во всех городах шли манифестации. Их участники приветствовали решение царя объявить войну, бурно выражали поддержку сербам и ненавидели немцев. На волне антигерманских настроений даже было принято решение о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград.
Добровольцами в армию поступили известнейшие в стране люди, в том числе писатель Александр Куприн и поэт Николай Гумилев. Пытался записаться в добровольцы даже поэт-футурист Владимир Маяковский, но его не взяли как неблагонадежного: Маяковский был участником революционного движения, трижды арестовывался и успел несколько месяцев посидеть в тюрьме. Впрочем, он все же надел погоны в 1915 году, уже в порядке мобилизации, и служил в столичной тыловой части, параллельно сочиняя патриотические частушки:
Первые бои произошли на русско-германской границе. У деревни Любово казачий разъезд 3-го Донского Ермака Тимофеевича полка напал на взвод немецких конных егерей. Казаков было четверо, егерей – 15 человек. Этот короткий, но яростный бой принес всероссийскую славу казаку Козьме Крючкову. Он бился один против восьмерых. Егеря выбили у него шашку и попытались взять в плен. Но, выхватив у немца пику, казак выбил из седла нескольких противников и одного заколол. Его командир убил офицера. Оставшиеся егеря бежали.
Козьма, на теле которого насчитали 16 ран, стал первым героем этой войны, награжденным «солдатским» Георгиевским крестом. О нем восторженно писали газеты, каждый раз увеличивая количество убитых врагов, и портрет лихого казака Козьмы Крючкова красовался на плакатах, открытках, пачках папирос и даже на обертках специально выпущенных кондитерской фабрикой Колесникова конфет под названием «Геройские».
Среди первых героев войны был и молодой доброволец 5-го Каргопольского драгунского полка. Он проник в занятое немцами село и вернулся, сообщив ценные разведданные. Утром противник был разгромлен, а смельчак награжден Георгиевским крестом. Это был Константин Рокоссовский – будущий маршал и герой Великой Отечественной войны.
Все прошло как по маслу. Эшелон, в который должен был грузиться 256-й Елисаветградский полк, долго стоял на запасном пути, и Малиновский спокойно влез в пустой вагон. Немного подремал, сидя на лавке. Заслышав слаженный топот солдатских сапог и окрики офицеров, быстренько спрятался глубоко под лавку. Подложил под голову свою котомку с сухарями и бельем. Ничего, вполне удобно.
Погрузка шла долго. Наконец эшелон тронулся. Родион сам не заметил, как заснул. Проснулся от громкого хохота. Солдаты травили байки, дымили вонючими самокрутками, стучали ложками о котелки – что-то ели. У Родиона скрутило живот от голода. Надо хоть сухарь погрызть. Надо было хоть бутылку воды прихватить, не догадался. Кружка есть, а как за водой-то вылезти? Увидят. Родион заворочался, пытаясь вытянуть сухарь из котомки. И с ужасом услышал голос снаружи:
– Что-то там шевелится.
– Где?
– Да вон. Крыса, что ли?
Прямо перед собой Родион увидел усатое лицо – кто-то из солдат полез под лавку. Родион замер, испуганно глядя в выпуклые светлые глаза.
– Ого, хлопцы, – удивился солдат. – Глянь-ка, пополнение! А ну вылазь!
Родион, красный как рак, вылез из-под лавки. Низко опустив голову, стоял посреди вагона. Солдаты весело гомонили, разглядывая его.
– Что там у вас? – раздался начальственный бас. – Доложить!
Родион искоса посмотрел – к нему пробирался взводный унтер-офицер.
– Зайца споймали, ваш-бродь!
– Под лавкой ховался.
Взводный, оглядев Родиона с ног до головы, строго спросил:
– Кто таков? С какой целью проник в воинский эшелон?
– А ты, парень, того, не боись, – встрял щуплый солдатик с соседней лавки. – Мы тебя есть не будем, а так – штаны спустим и малость всыплем, чтобы куда не надо не залазил.
От возмущения у Родиона даже страх пропал.
– Что значит – всыплете? – завопил он. – Я на фронт еду! Воевать!
От дружного хохота вздрогнули стенки вагона.
– Я серьезно!
Елисаветградцы, глядя на взъерошенного сердитого «зайца», захохотали еще больше. Щуплый солдатик даже подвизгивал от смеха. Взводный утирал слезы. Отсмеявшись, он хлопнул Родиона по спине так, что тот чуть не упал:
– Ладно, парень. Голодный, небось? Мищенко, подгони-ка гостю кулеша похлебать. Пока сиди тут. Будет станция, сдадим тебя патрулю, – и шкандыбай до дому.
Но Родион сумел уговорить елисаветградцев не отправлять его обратно в Одессу. Солдатам понравился отчаянный мальчишка, его оставили в вагоне, кормили и прятали от начальства всю дорогу. Взводный сообщил о найденыше только перед прибытием на фронт. Малиновского оставили в полку и назначили подносчиком патронов в пулеметную команду. Родион был абсолютно счастлив: путь к подвигам и славе начался.
Глава 2
256-й Елисаветградский полк выдвинулся к линии фронта. Большинство его солдат, как и солдат всей русской армии, были из простых крестьян. Их отцы еще помнили крепостное право. Многие не умели ни писать, ни читать, электричество и телефон считали чудом. И понятия не имели, где находится Берлин, а где Вена и чем немцы отличаются от австрийцев.
Родион Малиновский стал для них настоящим источником просвещения. Он охотно помогал однополчанам: кому газету вслух почитать, кому письмо домой написать под диктовку. Когда было время, он пересказывал солдатам любимые книги, которые помнил почти наизусть, и взрослые мужики, затаив дыхание, слушали мальчишку: что же за чудеса творятся на свете?
Осенним вечером полк подняли по боевой тревоге. В сумерках роты и батальоны вытянулись в походную колонну и двинулись по шоссе, Стемнело. Солдаты вполголоса переговаривались.
– Куда нас?
– А кто его знает? Слыхал, речку будем переплывать.
– Большую?
– Навряд. Большую-то не переплывешь.
– Может, на плотах?
– Поглядим. Прикажут на плотах – будем на плотах. Начальству виднее.
– Говорят, шпиена поймали. На столбе сидел, передавал по этому, как его, фону какому-то…
– По телефону? – подсказал Родион.
– Во! Молодец, Родька, голова! По телефону по этому, стал-быть, шпиен и передавал про наш полк. Что мы, значится, выдвинулись. Ну, ребята его как увидали, так сразу и шлепнули. И мяукнуть не успел.
– Молодцы!
– Так ему и надо! Ишь!
– А может, это и не шпион был, – засомневался Родион. – Может, это рабочий, линию чинил?
– Вот те на. Ишь! Неувязочка. А что, могет быть и так.
– Да теперя уж ничего не поделаешь. Поминай, как звали. Война, сынок…