Марина Алиева – Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга 2 (страница 78)

Гийом де Беллье, чья жена на время разбирательства была приставлена к Жанне кастеляншей, надев доспехи, последовал за Девой в Пуатье, временно сложив с себя обязанности губернатора Шинона. И готов был вызвать на поединок всякого, кто в его присутствии высказывал сомнения в том, что к дофину прибыла подлинная посланница Господа!

Поговаривали, правда, будто своей губернаторской должностью он был обязан герцогине Анжуйской, но… кому какое дело? Вон, братья де Бурбон ей ничем не обязаны, а изъявили готовность идти за Девой одними из первых и как-то сразу вошли в ближний круг дофина, оттеснив недавних сторонников Ла Тремуя. Злые языки и тут шептали, что Бурбонам обещано почётное пэрство на коронации: якобы Луи заменит герцога Гиеньского18, и якобы обещано это было той же герцогиней. Однако до коронации ещё надо дожить, а братья уже сейчас готовы в огонь и в воду!

Ходили слухи, что вот-вот пошлют за Артюром Ришемоном, возвращения которого герцогиня добивалась, ничуть не скрывая своих устремлений.

Но тут уже господин Ла Тремуй не выдержал и активно воспротивился!

Он и без того терял позицию за позицией, злясь и понимая, что поделать пока ничего не может. Но в вопросе по Ришемону уперся всем, чем мог, потому что этот свой последний бастион – учитывая «любезности», оказанные когда-то мессиру Артюру – намеревался защищать, как собственную жизнь!

По счастью, дофин почему-то тоже не горел желанием видеть при себе опального герцога. Сделав неопределённый жест плечами, Шарль пообещал и герцогине-матушке, и Ла Тремую рассмотреть этот вопрос позже.

– Отчего же не теперь? – поинтересовалась герцогиня.

Она вновь ощутила в своих руках полноценную власть и была уверена, что вернула и своё влияние на Шарля. Но сам дофин намерен был убедить её в обратном.

– Я поступаю как король, матушка, – ответил он почти насмешливо. – Что-то в моём сердце противится возвращению Ришемона, а сердцу своему я склонен верить, потому что недавно, наконец, осознал – именно через него Господь помогает мне в принятии решений.

Ла Тремуй злорадно усмехнулся. А мадам Иоланда, немного подумав, поспешила к себе в покои, где среди прочих фрейлин прилежно занималась шитьем недавно прибывшая ко двору совсем юная Аньез Сорель19 .

Девушка была красива, как ангел, хотя и очень бедна. Желая помочь её семье, герцогиня собиралась отослать мадемуазель ко двору своей невестки – Изабеллы Лотарингской. Но сейчас, глядя в это свежее лицо, она решила, что красота юной Аньез – чем чёрт не шутит – могла пока пригодиться и здесь.

– Приготовьтесь, моя милая, – сказала она, – с этого дня основной вашей обязанностью будет забота о его величестве. Я хочу, чтобы вы появлялись везде, где будет появляться он, и радовали его глаза безупречным внешним видом и красотой.

На лице весьма уже разумной мадемуазель Аньес чётко обозначился невысказанный вопрос.

– Да… – помедлив, произнесла мадам Иоланда. – Если понадобится, то – да.

* * *

В Домреми была спешно отправлена целая экспедиция по сбору сведений о Жанне, которую возглавил…

Впрочем, никому действительно не было дела до того, что возглавил эту экспедицию секретарь мадам Иоланды. Как не было дела и до свидетельств, заверенных священниками Домреми и Грю, о том, что девушка чрезвычайно набожна и благочестиво воспитана. Последнее обстоятельство должно было волновать только комиссию. При дворе же гораздо больший интерес вызвало появление братьев Жанны – Пьера и Жана, которые – по словам секретаря герцогини – не смогли усидеть дома и выразили горячее желание сражаться за своего короля под знаменем Девы.

«Воссоединение семьи» произошло при большом скоплении любопытных придворных, и кое-кто обратил внимание на то, что братья обнимали сестру довольно скованно, да и выглядели они какими-то совершенно сбитыми с толку.

– А чего вы хотели? – пожала плечами мадам Иоланда, обменявшись взглядом с секретарем, который хмурым наблюдателем возвышался за спинами братьев, а после взгляда герцогини сразу их увел. – Эти двое – обычные крестьяне. Вряд ли они удостаивались приёма даже в Вокулёрском замке, а здесь всё-таки королевский двор. Господь с ними не говорил, как с их сестрой, вот они и растерялись.

– Но зачем их привезли?!

– Как раз затем, чтобы на фоне этой обычности вся необычность Девы стала особенно видна. Разве все вы не заметили контраста?

Придворные закивали, а герцогиня величаво двинувшись сквозь их толпу, на ходу обронила так, чтобы слышно было всем:

– А то у нас тут некоторые всё сомневаются и сомневаются…

Сомневался, естественно, Ла Тремуй.

Раздраженным всеобщим помешательством на "этой крестьянке», он не упускал случая вставить какое-нибудь едкое замечание в любой разговор, касающийся Девы. Но делал это осторожно, подбирая слова так, чтобы в случае чего сослаться перед дофином на неправильное их толкование, и втайне надеясь, что его ядовитые замечания достигнут цели.

Но дофин, упоённый новыми ощущениями, ничего «против» ни видеть, ни слышать не хотел. Зато однажды услышала сама Жанна.

Она как раз возвращалась к себе после очередного заседания комиссии и прошла достаточно близко от того места, где Ла Тремуй говорил кому-то:

– Это дитя, возможно, не понимает, что пасти ягнят и управляться с армией – не одно и то же.

Девушка резко остановилась.

– Я не только пасла ягнят, – сказала она громко. – Не имея слуг, я ещё и выметала из дома всякий мусор.

– Тогда, может быть, вам следует дать метлу вместо меча? – насмешливо развел руками Ла Тремуй.

– Не вы, сударь, дали мне меч. Не вам менять его на метлу…

На это министру ответить уже было нечем. Хуже того – все вокруг засмеялись!

Меч Карла Великого, найденный – по указанию Девы! – за алтарём церкви во Фьербуа, был привезён совсем недавно в Тур, где ковались её доспехи, и вызвал оторопь при дворе, став настоящим знамением в основном для военных.

Армия начала разрастаться словно по волшебству!

Люди шли и шли, влекомые Чудом, верой и надеждой.

Из уст в уста передавалась невероятная история о том, как совершенно ржавый меч едва ли не сам собой очистился от ржавчины и засиял неземным светом, когда к нему прикоснулись. А в более поздних пересказах и вовсе вызвал в церкви целый гудящий вихрь, в котором священники отчётливо услышали суровый голос самого Мартелла, призывающий ныне живущих спасти Францию!

– С нами Бог! – кричали солдаты, подбрасывая в воздух шапки.

Они азартно начищали доспехи и оружие, сочиняли во славу Девы целые гимны и дождаться не могли дня, когда она наденет свои белые латы, возьмёт в руки стяг и поведёт их на Орлеан – к победе и славе!

Наблюдая за всем этим, Ла Тремуй испытывал презрительную досаду и новое, совершенно раздражающее его бессилие.

Слабая догадка, что мелькнула в последнем разговоре с мадам Иоландой, так ни во что и не разрослась. Уж очень невероятной она казалась. Поэтому министр благоразумно решил прекратить пока свои выпады против Жанны и, по возможности, избегать общения с ней, чтобы снова не вышло какого-нибудь конфуза. Однако, присматриваясь ко всем и ко всему взором, особенно обострившимся в этой неблагоприятной для него ситуации, Ла Тремуй внезапно обнаружил, что девушку почти так же, как и он, избегает ещё один человек. И был это не кто-нибудь, а сама герцогиня Анжуйская!

* * *

При своём откровенном и страстном желании сделать всё возможное и невозможное, лишь бы Жанну признали подлинной Божьей посланницей, самой девушки мадам Иоланда, действительно, сторонилась.

Не явно. Но всякий раз, когда необходимость сводила их в одной комнате, герцогиня словно застывала. Её лицо, и без того не самое открытое, делалось похожим на маску, а взгляд холодел с поспешностью, заметив которую однажды, отец Паскерель надолго задумался. А вечером того же дня, перед отходом ко сну, вдруг сказал, обращаясь к исповеднику из Мэна, с которым делил комнату:

– Знаете, святой отец, однажды мне довелось видеть мать, которая наказывала ребёнка. Ребёнок заплакал, и она остановилась, сострадая. Но, когда он потянулся к ней за жалостью, лицо матери переменилось в мгновение ока и снова стало сердитым. Она любила и жалела, но не хотела воспитывать своё дитя через жалость…

Исповедник вежливо кивнул, не совсем понимая, к чему это говорится. А отец Паскерель вдруг так же непонятно замолчал. Мыслью опережая слова, он так и не собрался с духом, чтобы сказать самое главное: о том, что герцогиня Анжуйская, кажется… да нет – наверняка – любит простую девушку из Домреми!.. Так, как мать любит дитя, пряча эту любовь за отчуждением, чтобы не выдать своего страха и своей жалости, потому что знает – того, кто призван Спасителем, жалость ослабляет. Ну… это очень спорно… Того, кто был призван Богом, не ослабил даже страх крестных мук, а почему призванного Спасителем (читай – Богом) должна ослаблять жалость? И с другой стороны: тут получается, что жалость ослабляет именно ТОГО, кто призван Спасителем. А просто человека?

Произнесённое вслух, всё это могло прозвучать не так, как следовало, и быть неправильно понято, так что, не стоило, пожалуй, осквернять таинство явленного.

Но в этом, персонально ему данном откровении, священник усмотрел очень глубокий смысл. Выходило, что Господь не просто направил к дофину свою избранницу. В мудрости неохватно великой Он ниспослал любовь в сердце женщины, от рождения наделённой королевским венцом, которая и вершит сейчас, по сути, судьбу девушки! И если раздвинуть границы осознанного, выходило, что помимо всего прочего Его Воля ещё и в том, чтобы власть имущие наконец полюбили тех, кто от них зависит, не путая эту любовь с жалостливым подаянием!