Марина Алиева – Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга 2 (страница 68)
Да и король… Сеген только теперь вспомнил, что Шарль ни единым словом не выразил хоть какого-нибудь сомнения, а только слушал и откровенно наблюдал за происходящим! Может, так он всех испытывал? И, может, участие в этой комиссии, которая ничего не призвана решать, тоже своего рода испытание?
Сеген едва не схватился за голову, но вместо этого с жаром перекрестился. Ах, как вовремя уберег его от ошибки Господь, позволив рассмотреть в незнакомце под капюшоном королевского камергера! Теперь он сто раз подумает, прежде чем вынесет свой вердикт!
Преподобный почувствовал, что безумно хочет пить. Он осмотрелся в поисках какого-нибудь слуги и приметил неподалёку мальчишку, праздно сидящего на низкой скамейке возле очага. Сеген велел ему принести воды, и мальчик послушно исполнил приказание. Но, уже наполняя из кувшина принесенный стакан, вдруг произнес голосом тонким, как у девушки, но настолько твёрдым, что слова прозвучали как приказ:
– Отведите Жанну к дофину, святой отец. Докажите Господу, что вы действительно служите ему одному.
Сеген чуть не поперхнулся. Какой-то прислужник с постоялого двора будет ему указывать! Но перед глазами, словно предостерегая, снова встало утопленное в глубокий капюшон лицо господина Гуффье.
– Я один ничего не решаю, – пробормотал преподобный.
– Но вы хотя бы верите в неё?
– Я?
Сеген усмехнулся и поднял на мальчишку глаза. На него в ответ смотрело совсем юное лицо человека, полного надежды и ожидания.
– Я ещё не решил, что мне делать. Но понять не могу, почему вы-то все так в неё поверили?
Мальчик, не отвечая, опустил голову и забрал протянутый ему пустой стакан. Но когда преподобный совсем уже решил, что ответа не дождется, внезапно услышал:
– Потому что другая к нам не придёт.
И Сеген отчего-то вдруг почувствовал, как побежал по спине лёгкий холодок…
* * *
Потрясённый Паскерель сидел перед Жанной, не зная, что сказать.
Если, как говорили многие её противники, наущал девушку дьявол, то – прости, Господь, подобные мысли – следовало уверовать в него и в его добрую волю, потому что только тот, кто видит в человеческом существе объект своей неусыпной заботы, мог вложить такой разум в простую крестьянку…
Да полно, оборвал собственные мысли Паскерель, в той, что сидела перед ним, не было ничего от крестьянки! Совершенная правильная речь, открытый мыслящий взгляд… Ей и каяться-то было не в чем, кроме того, что надела мужскую одежду и приняла рыцарские обеты, которые сама же считала дозволенными только мужчинам. «Но, если не я – то кто?», – спросила его Жанна, скорее обеспокоено, чем заносчиво. И отец Паскерель не нашелся, что ответить.
Рыцарские обеты.... Надо же! И перед самим Карлом Лотарингским! За всю свою жизнь преподобному ничего настолько чудесного и в голову прийти не могло! Совсем-совсем юная девушка, которая – по всему видно – клялась не герцогу, но самому Всевышнему и теперь ни за что не отступит, пока не выполнит данное слово: освободить Орлеан и короновать дофина как положено!
Что это? Колдовство?
Нет! Преподобный даже мысли не допускал о том, что такое величие замысла могло быть рождено дъявольскими кознями!
«Рыцарский дух, воплощённый в безвестной девушке, призван всем нам, сломленным и теряющим надежду, придать новых сил, почувствовать себя мужчинами и с новой уверенностью взяться за меч или крест, потому что за верой в неё идет и обновлённая вера в Него, пославшего это чудо, словно второго Спасителя».
– Да свершится воля твоя, – прошептал отец Паскерель, борясь со внезапным желанием преклонить перед Жанной колено, как это делают рыцари, приносящие клятвы.
Он встал, в задумчивости отмерял по комнате несколько шагов и остановился перед окном. Сборище людей на улице хранило непривычное для толпы молчание. Молчала и Жанна, прошептавшая только «Аминь» вслед за своим исповедником.
– Сомнений у меня нет, – раздельно произнёс отец Паскерель, – и я приложу все силы, чтобы тебя допустили в замок. Но будь готова к тому, что проверок тебе назначат ещё немало. И поверь, дитя, далеко не все они будут вызваны соображениями одной только безопасности.
Преподобному очень хотелось сказать… предупредить, что людское озлобление в этой войне уже достигло полной бессмысленности, сталкивая между собой тех, кому следовало объединиться в первую очередь. Но сплоченное молчание толпы под окном не дало ему это сделать. «За что же ей тогда воевать?», – подумалось Паскерелю.
С тяжёлым вздохом он взглянул ещё раз в спокойное, совсем юное лицо Жанны и, поклонившись с глубоким почтением, вышел к остальным.
Все как один повернули на его появление вопрошающие лица.
– Я готов отвести эту девушку к королю прямо сейчас, – возвестил монах, спускаясь по лестнице. – Зла она не несет.
– Колдовство! – выкрикнул кто-то.
– Одного вашего мнения недостаточно! – поддержал другой.
– К сожалению, – тихо добавил господин Шартье.
– Боюсь, окончательно решать – зло она или нет, будет только его величество, – произнес некто, скрытый большим капюшоном.
– Не бойтесь, – улыбнулся ему Паскерель. – Самое страшное, что эта девушка может сделать нашему королю, это назвать его дофином…
ШИНОНСКИЙ ЗАМОК
(вечер 10 марта 1429 года)
«Господи, кто я?»
Сцепившиеся между собой руки побелели и мелко дрожали.
«Кто я, Господи?!
Почему ты повелел мне родиться от короля и королевы, но не велел им любить меня, даже когда других сыновей у них не осталось? Или почему не забрал вместе с братьями?
А может, как мои отец и мать, тоже счел их более привлекательными?..
Но – вот я здесь… вот я остался… И – кто я?
Король?
Нет…
Буржский королёк, который всех только потешает?
Не-ет… по крайней мере – в лицо мне никто смеяться не смеет!
Ненавистный сын, которого эта чёртова мать королева ославила бастардом?!
Ну уж нет! Ведь у меня пока ещё есть армия, есть подданные и… матушка!…
Или нет? Или она уже только «была»? И сам я всего лишь жалкий неудачник, который не имеет другого занятия, кроме как разочаровываться в тех, про кого думал, что они его любят?..».
Напряженные локти даже сквозь мягкую подушку почувствовали твёрдую доску, на которую опирались.
«Танги… Мой Танги. Тот, что в день смерти отца первым склонил передо мной знамя… Я сделал его управляющим двора, как прежде. Но уже давно он служит более преданно не мне… Танги – рыцарь. И жизнь готов положить за слабого. А мне в слабости он отказал в тот момент, когда первым провозгласил: «Да здравствует король!». И, как многие другие, целиком отдал себя той, которую я называю матушкой за то, что она вернула мне семью и, как тогда казалось, подлинно материнскую любовь…
О, да, она многому меня научила! Но спроси сейчас – кто я? – и в ответ она в лучшем случае скажет: «Он тот, кто должен стать нашим королём».
Должен…
Это слово всё портит, но она его обязательно скажет. Хотя почему – должен, когда это право моего рождения?!
Я МОГ БЫ быть королём, если бы меня не учили, как править, а давали бы это делать! Но матушка никак не может простить того единственного самостоятельного решения, и потому она – везде! В Королевском совете, в Генеральных штатах… И везде – не рядом, а впереди!
Она раздает деньги и советы, и все мои военачальники – только лишь по обязанности делать это – извещают меня о состоянии дел едва ли не после того, как доложатся ей! Причем ей – уже не по обязанности, а по велению души и здравого смысла, потому что она всегда знает, что делать дальше…
А я?
Знаю ли я?
Да и ТО моё решение – было ли оно самостоятельным?..
Ла Тремуй шептал: «Убей!», де Жиак требовал: «Убей!», а когда я отдал приказ убить, вина легла лишь на мои плечи, и только поэтому я и сам теперь считаю, что поступил самостоятельно!
Нет, нет! Об убитом дяде не сожалею. Но матушка… Что она тогда сказала? «Наш король убийцей быть не может»… Не может. Но я убийца перед всем светом! Значит – что? Значит, не король?! И матушка, если вслух и скажет: «он тот, кто должен…», то про себя подумает: «кто должен БЫЛ БЫ стать нашим королём, но запятнал себя убийством»!
Как будто другие не убивали…
Но я по глазам вижу, что не простила, не забыла и словно ждет чего-то. Отстраненно, настороженно, как зверь, который вот-вот бросится. Хотя понять не могу – чего?
Чего?!!!
Снова убийства? Предательства? Или трусливого бегства от всех проблем, потому что сил моих больше нет на это непонятное положение?!
Не знаю. Но чувствую – матушка всё время настороже.