Марина Алиева – Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга 2 (страница 34)

– Ничего страшного, – отрезал Бэдфорд. – Соберите мне недостающие тридцать тысяч ливров и можете считать, что кафедра ваша.

КОЛОМБЕ-ЛЕ-БЕЛЬ

(весна 1429 года)

Поздним вечером возле небольшого постоялого двора на самой окраине Коломбе-ле-Бель, что расположился почти посередине между Нанси и Вокулёром, остановился маленький отряд. Старшим явно был молодой человек, одетый в чёрный бархатный камзол, чёрную же шляпу с большой серебряной пряжкой и меховой плащ.

Его спутники старательно изображали слуг не самого знатного дворянина, который то ли просто путешествует, то ли едет в Нанси по делам. Однако переговаривались приезжие не так крикливо, как любая другая прислуга, вооружены были отменно и действовали без суеты и бестолковости, как люди, явно привычные к строгому порядку, какой бывает в домах очень и очень высокородных господ.

Опытный глаз хозяина сразу разделил их по ранжиру: этот оруженосец, значит – дворянин, этот паж, этот конюх… Равно как и подметил потертые доспехами дорогие седла, серебряные шпоры на молодом господине и его очень не простой взгляд.

Так не смотрят местные дворянчики, у которых больше приятелей, чем слуг. Так не смотрят бургундцы, с их фальшиво-наглой манерой обшаривать глазами всё вокруг в поисках поживы. Обычные люди вообще не умеют смотреть будто ничто им не нужено, потому что всё имеют уже по праву рождения. А этот молодой человек смотрел именно так… И было в нем еще кое-что, с чем на своем постоялом дворе хозяин встречался редко, но когда встречался – чувствовал сразу, как бегающая по улице собака чует приближение грозы. Взгляд его источал власть. Настоящую, крепкую, окутывающую его даже против его желания.

«Уж не зять ли это его светлости герцога Карла?», – подумал хозяин, почти падая в поклоне. – «Коли он – надо подать лучшее вино. Люди говорят, мессир Рене не скупится, когда бывает доволен».

– Изволите откушать, господин? Или желаете просто отдохнуть за хорошим вином? Могу предложить отменное анжуйское.

– Воды, – коротко бросил молодой человек, проходя мимо хозяина в обеденный зал и озираясь. – Другие путники у тебя есть?

– С этим нынче плохо, господин. Те, кого гонит нужда, на постоялые дворы не тратятся, а иные ездить боятся.

– Это хорошо.

Молодой человек сел на скамью, широко раздвинув ноги и растопырив локти упершихся в колени рук, как это делают привычные к доспехам рыцари.

– Я заплачу за наш постой двойную цену, если до завтра ты больше никого на свой двор не пустишь.

– Помилуй Бог, сударь, кого и пускать-то! Нынче даже бургундцы не заглядывают. Как сняли осаду с Вокулёра, так и они, хвала пресвятой Богородице, ушли на ту сторону…

Хозяин махнул рукой туда, где по его мнению располагалась крепость. Потом взял со скамьи с кухонной утварью обожженную глиняную кружку и до краев налил её водой из высокого кувшина.

– Грабили сильно? – спросил молодой человек, принимая воду.

– Нет. У нас не очень – спаси Господи герцога Карла и пошли ему доброго здоровья – а в той стороне, – хозяин снова махнул в направлении Вокулёра, – там много деревень пожгли.

Тут ведущая на улицу дверь распахнулась и впустила еще одного господина.

«Этот пожиже будет», – мысленно определил себе статус вошедшего хозяин, бросая беглый взгляд на поношенную обувь, замахрившийся по низу плащ и шляпу с подобранным обычной медной пряжкой колпаком. В присутствии молодого человека новый господин шляпу снял, и открылась изрядно заросшая, но все еще видимая тонзура. Хозяин машинально перекрестился, однако, споткнувшись о суровый взгляд господина, неловко затеребил поднятой рукой застежку на своей куртке.

– Не принести ли все-таки еды? – робко спросил он.

– Мои люди обо всем позаботятся.

Молодой человек отставил кружку и кивком головы выпроводил хозяина за дверь.

– Проходите, господин Экуй, садитесь, – не столько пригласил, сколько приказал он вошедшему, когда в комнате никого, кроме них, не осталось.

– Здесь мы с вами расстаемся, а я все еще не знаю, какое дело желает мне поручить её светлость, – хмуро произнес Экуй, проходя и усаживаясь на другую скамью.

– Сейчас и узнаете. Только сначала пускай нам все же принесут еду…

Бывший секретарь Кошона устало опустил голову.

С того самого дня, как он привез документ, выкраденный у епископа, и с той минуты, как герцогиня Анжуйская поручила его заботам пары солдат из охраны замка в Пуатье, о Гийоме Экуе словно забыли. Не настолько, конечно, чтобы не давать ему пить и есть, или не выпускать изредка на прогулки по окрестностям, но достаточно, чтобы – как он думал – при упоминании имени Экуя недоуменно поднять брови и спросить: «А кто это?».

Первые дни преподобный терпеливо ждал. Потом злился, все больше свирепея от мысли к мысли, которые неизменно заканчивались клятвой отомстить. При этом даже самому себе он не уточнял – кому и за что. Потом устал, смирился и дал последнюю клятву: как только о нем вспомнят и решат отпустить – уйти в монастырь и замаливать свой грех до конца жизни.

О другом исходе Экуй не думал, справедливо полагая, что лишить жизни его могли сразу же, а коль он до сих пор жив – значит, не сочли нужным. Как не посчитали нужным и воспользоваться его услугами. «Видно, мне по-прежнему не доверяют, держат под замком для того, чтобы не смог предупредить Кошона, – размышлял преподобный. – Но, как бы там ни было, рано или поздно наступит день, когда мадам герцогине надоест кормить меня за свой счет, и эти двери откроются не только для прогулки…».

Двери, действительно, открылись.

В один прекрасный день в келью, где содержали Экуя, Иоланда Анжуйская явилась сама, причем с таким видом, словно только вчера отправила его сюда со стражниками, которым теперь велела ждать снаружи. Сама же безо всякой брезгливости – той, что можно было ждать от дамы её положения – присела на грубый табурет возле окна и заговорила деловито, хотя и несколько отчужденно:

– Итак, господин Экуй, ваше время пришло. Если вы действительно таковы, каким желаете казаться, то отменно исполните поручение, которое я намерена вам доверить.

Преподобный хотел было по привычке поклониться, и вдруг не нашел в себе достаточного почтения. Долгие дни обидного забвения и бесконечных раздумий об уходе в монастырь сделали его отрешённым до безразличия почти ко всему.

Поэтому, ответив герцогине долгим взглядом, он усмехнулся и произнес уже даже без горечи:

– Не понимаю, мадам, как вы можете доверить мне что-либо, не веря до конца.

– Я мало кому верю «до конца». И вам бы не поверила, не получи я подтверждения тому, о чем вы рассказали… Впрочем, разговоры о доверии можно пропустить: у меня не так много свободного времени, чтобы тратить его на пустое. Ограничимся простым вопросом – хотите вы помогать мне или желаете остаться здесь и дальше? Но теперь уже в качестве работника, скажем, при конюшне, потому что, как понимаете, ни отпустить, ни кормить вас просто так я себе позволить не могу.

Веки Экуя дрогнули. Согласие остаться здесь ставило знак равенства между работой на конюшне замка и недавней клятвой замаливать свой грех в монастыре. Только теперь всё это выглядело какой-то глупой обидой на фоне более старой клятвы – отомстить Кошону и остановить его гнусную деятельность, перепутав планы его и герцога Бургундского. Это всегда казалось Экую высокой целью, а высокая цель детских обид не достойна.

– Я желаю помогать вам, ваша светлость, – выдавил он.

– Отлично. Тогда хорошенько подумайте, что вам будет нужно для долгого пути и передайте свои пожелания с человеком, который зайдет к вам через час.

– А поручение? – встревожился преподобный, видя, что герцогиня встала и, кажется, готова уйти.

– Узнаете позднее. Пока следует хорошо подготовиться… Кстати, – она замерла уже на пороге, – умеете ли вы стричь волосы?

Не ожидавший такого вопроса, Экуй беспомощно развел руками.

– Нет… Впрочем, премудрость небольшая.

– Выстригать тонзуры – возможно. Но я хочу, чтобы вы научились подстригать волосы хорошо, и научились бы этому в самые короткие сроки.

– Зачем?

– Чтобы определить вас на службу…

С этими словами мадам Иоланда вышла, оставив бедного монаха ломать голову, к кому и зачем его хотят отправить в качестве цирюльника.

Пришедший через час секретарь герцогини привел с собой сердитого мужчину, к поясу которого были подвешены собранные в пучки конские волосы. Пока Экуй диктовал всё, что может понадобиться ему в пути, мужчина этот безучастно стоял в стороне, но, едва секретарь со списком ушел, выставил на середину кельи табурет и, сунув преподобному в руку тяжелые ножницы, велел ровно отстричь конские волосы, которые снял с пояса и теперь держал перед носом Экуя растянутыми на специальной веревке. Монах несколько раз неловко резанул, но вышло плохо и косо. Мужичина молча осмотрел, что получилось, и, не меняясь в лице, отвесил «ученику» беззлобный, но ощутимый подзатыльник. Потом велел пробовать снова…

Через три дня обучения Экуй мог вполне сносно выстричь ровный или закругленный край на любых волосах. Вместо похвалы услышал от сурового учителя, что этого довольно, и больше уроков не было.

А еще через два дня, оснащенный всем необходимым и целым набором инструментов, в число которых входили щипцы для вырывания зубов и кривые иглы для зашивания ран, новоявленный «цирюльник Гийом» выехал из ворот Пуатье в составе свиты Рене Анжуйского, который заехал навестить матушку и теперь возвращался в Нанси.