Марина Алиева – Жанна д'Арк из рода Валуа. Книга 2 (страница 30)

– Ещё как можно! Ты даже не представляешь, до чего туманен разум обычного человека! Он всегда ищет точку опоры в ком-то более сильном, более знающем и уверенном, и особенно, в ком-то более властном. А такие всегда находятся – их даже звать не надо – придут, навяжут свою волю, свои мысли и с небывалой легкостью внушат чувства!

– А каков ваш разум, падре?

Мигель, на мгновение, смутился.

– В молодости я тоже… Да, искал кого-то сильнее и мудрее. И нашел! А теперь, когда пожил, когда достаточно повидал на своем веку…

Он вдруг запнулся и подумал, что не имеет никакого права заканчивать фразу так, как собирался. Живи он своим разумом, он бы не вел сейчас этот разговор. Он бы просто не пустил никуда Клод, даже если бы пришлось её запереть. Но он говорит! Говорит, чувствуя полный внутренний разлад. И чтобы как-то собраться, должен хотя бы сам себе честно сказать – разум мадам Иоланды давно поработил его собственный, потому что сильнее!

– Я и теперь ищу точку опоры, Клод. Но только для того, чтобы сбросить с плеч ярмо чужого авторитета, из-за которого, словно раздвоился.

– На Жанне нет такого ярма, – уверенно произнесла Клод, безо всякой жалости глядя на Мигеля, который вдруг совсем съежился на своём стуле. – У неё есть вера, которую не отнимет никто!

– Веру тоже можно внушить.

– Нет! Нельзя несчастного человека убедить в том, что он счастлив! А вера Жанны, как счастье. И если вы, святой отец, хотите, чтобы я её разубеждала, я этого делать не стану. Даже если по-вашему она заблуждается, я могу только пойти с ней и поддерживать до тех пор, пока Жанна сама не попросит разобраться – действительно ли она счастлива, или кто-то убедил её в этом против воли!

– Нет, нет, что ты, – вскинул голову монах. – Я совсем не хочу, чтобы ты её разубеждала. Я просто хотел… я бы очень хотел, чтобы ты не шла с ней… Вот здесь, – он приложил руку к груди, – всё противится. Но разум… – Мигель горько усмехнулся. – Разум-то как раз требует, чтобы вы шли вместе.

Вот теперь Жанна-Клод посмотрела на него с жалостью.

– Как наверное страшно, когда даешь кому-то право что-то от себя требовать, а воля подчиняться не хочет… Я вас понимаю, падре, потому что сама не хочу отпускать Жанну. Но еще больше не хочу делать её несчастной.

– И ты не боишься за неё?

– Нет. Бояться надо за тех, кто не ведает, что творит.

– А я за тебя боюсь. Очень боюсь, Клод! Больше, чем за Жанну.

– Вы можете пойти с нами, как я иду с ней.

Отец Мигель невесело рассмеялся.

– С вами… Кто я такой, чтобы идти с вами? Мне тебя даже научить было нечему… И у тебя научиться ничему не смог. Не могу воспрепятствовать, не могу подчиняться… Какая польза от такого?

– Научите меня сейчас, что мы с Жанной должны делать?

Жанна-Клод смотрела открыто, чистыми глазами, в которых читалась не столько готовность выполнить то, что скажут, сколько желание показать – этот несчастный, потерянный человек ей очень нужен.

– Спасибо, милая, – с откровенной признательностью кивнул Мигель.

«Будь, что будет, – подумал он. – Я действительно недостоин вмешиваться. Если бы Господу была неугодна миссия этих девочек, он бы давно явил свою волю, и не вкладывал бы столько решимости в их головы и сердца».

– Ты должна будешь выдать себя за Жанну и, когда придет время, сказать отцу, что призвана защитить страну и дофина, которого следует короновать в Реймсе. Для этого тебе, дескать, нужно поехать к самому дофину, но сначала пойти к коменданту Вокулёра и взять охранную грамоту. В попутчики попросишь господина Лассара и пажа Луи. А перед Вокулёром вы с Жанной поменяетесь одеждой…

Проговорив всё это, Мигель совсем опустил убегающие от взгляда Жанны-Клод глаза. Отвернувшись, он прикрыл окно, потому что стало вдруг как-то холодно. Но через мгновение снова его открыл из-за подступившего к горлу душного кома.

– Я не хочу тебя отпускать, Клод! – выговорил он в отчаянии. – Помнишь, как ты страдала от одного только предчувствия страшной битвы? Там, куда вы пойдете, будет еще хуже!

Жанна-Клод опустила голову.

– Я знаю, – сказала она, тихо, но твердо. – Тогда я страдала, потому что сердце моё ничем не было защищено. Теперь оно защищено надеждой и верой.

– Ты считаешь, этого достаточно?

Вместо ответа, девушка посмотрела Мигелю в глаза. И этого взгляда святой отец не выдержал.

* * *

Снизу дерево казалось многоярусным куполом, уходящим ввысь – в рассветную туманную дымку, готовую вот-вот раствориться в первых солнечных лучах. На ветвях, кое-где, покачивались цветные ленточки, привязанные деревенскими девушками на разной высоте. Вон ту, голубую, которая выше всех, Жанна только что привязала сама, ловко забравшись по дереву, пока никто не мог видеть. Она бы вышила на ленте и геральдическую лилию, но побоялась, что попадется на глаза какой-нибудь кухарке, прачке, или того хуже – слугам при конюшне. Они бы раструбили про вышивающего пажа на всю округу, и Жанне здорово бы досталось от господина Лассара и отца Мигеля. Но привязать ленту, когда никто не видит, она могла. И хотела. И сделала это! Теперь голубая лента Франции красовалась выше всех, гордо и неприступно, словно знамя, которое она поднимет над своим войском…

Жанна тоже выросла и, благодаря ежедневным занятиям с господином Лассаром, была худа, тонконога и порывиста в движениях, как мальчик. Мужская одежда теперь казалась ей удобнее любой другой, а езда верхом, доведенная до совершенства – лучшим из занятий. Девушка упивалась скоростью, внутренней свободой, которую давала ей сумасшедшая скачка по лугам, и тем особенным взаимопониманием, которого она с легкостью добивалась от любого коня.

Господин Лассар – этот чудом объявившийся брат Жана Арка – только диву давался, откуда в ней это? Недоуменно качал головой, цокал и расспрашивал, где она научилась так управляться с лошадьми, словно умеет им всё объяснять на их языке? Но Жанна, каким-то особым внутренним пониманием, знала, что никому, кроме одной только Клод, нельзя рассказывать, ни о Рене с его чудесными занятиями, ни о том открытии, которое она сделала когда-то весенним днем, перелетая верхом через овраг…

Девушка отряхнула с рук налипшие кусочки коры. Большой лук и стрелы, взятые, чтобы потом пострелять, лежали неподалеку, но Жанна не спешила их поднимать. Одно дело она сделала. Теперь следовало сделать другое – то, к которому так долго боялась подступиться.

Дерево Фей казалось ей огромным и совершенно отрешенным, но именно сегодня, забираясь на него и спускаясь вниз, Жанна почувствовала, что можно… что она больше не боится, а дерево не воспротивится.

Девушка решительно подошла к стволу, обхватила его руками и крепко прижалась всем телом. Глаза она закрыла, как учила Клод, и повторяла про себя, что готова и очень хочет услышать этот тайный живой голос самой Природы.

Вставшее солнце, словно поощрило девушку, пригладив теплом её волосы, и Время остановилось возле Дерева Фей. Далекий церковный звон стал последним звуком, донесшимся извне, а потом, так же величественно, что-то загудело внутри дерева, нарастая, поднимаясь снизу, от корней, перемежаясь с тихим шорохом под самой корой.

По телу девушки пробежала дрожь. Чувство, очень схожее с радостным волнением, толкнулось и потянуло её вверх. «Лети», – прошептало дерево. И Жанна поддалась радостному волнению внутри себя, и провалилась в синюю бездну так, словно взлетела в немыслимую высоту. Неземная, нечеловеческая сила заполнила её так же, как вода заполняет сосуд. Совсем не физическая сила… Прекрасно осознающая всё, что с ней происходит, Жанна вдруг, с удивлением, поняла, что это была сила уверенности, которая от физической отличалась только тем, что руки её, по-прежнему, были слабы, зато воля стала подобна неколебимой скале.

«Я должна, я смогу, я сделаю!», – восторженно воскликнул разум. А тело – совершенно невесомое – внезапно перестало ощущать кору и, словно прошло внутрь дерева, соединившись с ним в единое существо – бессмертное, могучее, всесильное!

«Никто, кроме меня! Никто! Потому что в жилах моих уже не кровь, а токи этого дерева, взятые им из земли, из синей бездны и из моей души, переполненной счастьем!».

«Иди, – шепнуло в ответ дерево, снова отделяясь от Жанны корой. – Иди, ты готова…».

ФРАНЦИЯ

(декабрь 1425 – март 1427)

«Я ненавижу эту страну!»

С борта своего корабля Джон Бэдфордский смотрел на приближающийся французский берег и даже не пытался укрыться от холодного, словно вернувшегося из студеного февраля ветра.

Но ветер на сегодняшний день был, пожалуй, наименьшей заботой. И даже если бы он сулил самую страшную простуду этому крепкому телу, герцог вряд ли заметил бы недомогание физическое, потому что недомогание душевное было сейчас куда сильнее.

В декабре двадцать пятого года регенту Франции пришлось срочно отплыть в Лондон, где «драгоценный братец» Хэмфри развил слишком бурную деятельность по захвату единоличной власти, и, будучи зол и обижен на весь белый свет, ухитрился сначала вступить в коалицию со всеми, включая и оппозицию, а потом со всеми же перессориться.

По завещанию Монмута оба его брата оставались регентам: Бэдфорд во Франции, а Глостер в Англии. Но, получив в свои руки мало кем ограниченную власть, Хэмфри Глостерский вдруг проявил небывалый интерес к своим династическим правам. С помощью подхалимов-юристов он раскопал в вековых залежах законов, что имеет все основания требовать некоторые земли в Нидерландах. А раз может – значит, надо требовать.