Мариэтта Шагинян – Дорога в Багдад (страница 17)
Но тут он уткнулся головой в чью-то душистую чесучовую грудь, пахнувшую турецким табаком, и пара железных рук подхватила его под локти.
Что это вы собираетесь искоренить, отец Арениус? — Произнес голос, подействовавший на него, как электрическая искра.
Пастор Арениус отшатнулся, вытаращил глаза и поднял — руки, словно перед привидением.
— Вы… вы… — пробормотал он в ужасе, — что же все это значит?
— Я сам, дорогой коллега, собственными ногами и руками, — саркастически произнес пастор Мартин Андрью, входя на беленькую крышу и преспокойно опускаясь в качалку. — Надеюсь, вы не откажете мне в ночлеге, ужине, чашке шербету и распорядитесь, чтоб ваши слуги привели из караван-сарая мой маленький экипаж.
Видя, что Арениус не отвечает и сидит в кресле ни жив, ни мертв, Мартин Андрью поднял на свет свои сухие пальцы и поглядел, как они розовеют…
— Тем более, что со мной едет гм… дама. Ее надо тщательно прятать от любопытных, — докончил он сухим голосом.
Вытащив из-за пазухи драгоценный пакет, запечатанный собственной печатью с кольца Кентерберийского епископа, пастор Андрью весьма непочтительно швырнул его прямо в лицо почтенного старца.
Арениус вздохнул и дрожащей рукой распечатал пакет. Но не успел он прочесть первых строк, как смертельная бледность разлилась по его лицу и бумага полетела на пол.
— Никогда! — проговорил он с достоинством, поднимаясь и глядя на Мартина Андрью грозными глазами. — Никогда, пока я служу господу моему Иисусу Христу и его Святому евангелию! Передайте это всем королям и епископам мира сего!
С этими словами он выпрямился и твердо пошел к выходу, не обернувшись больше ни на пастора Андрью, ни на епископское послание.
Его коллега пожал плечами, процедил сквозь зубы крепкое английское ругательство и в свою очередь выбежал из домика.
Узенькие улички городка Джерубулу были, по-видимому, отлично знакомы пастору Андрью. Он шел походкой восточного человека, слегка приподняв правое плечо над левым и размахивая кистью руки в такт шагам, покуда не очутился на площади перед караван-сараем.
Грязное, немощеное пространство густо усеяно навозом, жижей, растоптанными фруктами, сеном, кизяком, мусором. Вокруг железных треножников персы на корточках жарят требуху. А над всем этим, возносясь стройными полуарками и сводами в яркое синее небо, стоит изумительной красоты здание в строгом персидском стиле — караван-сарай. Туда-то и направился пастор Мартин Андрью, брезгливо шарахаясь от полуголых нищих, опрокидывая скученные треножники и наступая на крохотных черномазых детей.
— Саиб, мы здесь! — шепнул слуга, вынырнув из первой же подворотни. — Прикажи двигаться дальше. Я видел толстую жирную собаку с ремешком на животе и без волос на голове. Пусть уменьшится моя тень, саиб, если это не кеоса[2]. Нехороший глаз у кеосы. Не уберечь нам ханум!
Пастор сердито отмахнулся и вошел в караван-сарай. В полутемной нище, возле запертых кожевенных лавок приютилась его экспедиция — с десяток турок и курдов весьма зловещего вида. Двое из них стояли возле крытого темного паланкина.
Мартин Андрью шепнул им что-то по-турецки, распахнул дверцу паланкина и прыгнул внутрь.
На подушках, расшитых золотом, лежит дитя. То же спокойное равнодушие идола на гладком лбу, над сросшимися бровями и миндалевидными глазами, удлиненными сурьмою к переносице и бровям. Руки и ноги ее крепко спеленуты, как у младенцев кочевого племени.
— Эллида! — прошептал пастор далеко не благочестивым голосом и потянулся рукой к ее шейке. Но через секунду он вскрикнул и отдернул руку. Тонкий и острый укус, словно от маленькой змейки, вызвал черную каплю крови на конце его самого сухого пальца.
Мартин Андрью засмеялся. Нельзя сказать, чтобы смех этот действовал утешительно: два курда возле паланкина вздрогнули и выплюнули изо рта порцию хорошо разжеванного табаку. Даже слуга пастора, турок Гуссейн, сотворил заклятие и опасливо оглянулся на свою тень. Только неподвижное бронзовое дитя глядело загадочно-равнодушными глазами прямо в лицо пастора и не шевельнуло бровью.
— К Арениусу! — крикнул Мартин Андрью хриплым голосом. — Марш вперед! Вперед, собаки!
Хлыст взвился над верными слугами пастора, и караван тронулся.
Пока это происходило в глубине караван-сарая, крыша белоснежного домика Арениуса, увитая розами и полная голубиного гульканья, некоторое время была совершенно безлюдна. Но вот низенькая дверь приотворилась. Низенький человек в пасторском облачении выглянул из-за нее. Нос у человека длинный и красный. Губы мокры и фиолетовы… Щеки висят по-собачьи. Глазки… но достаточно взглянуть в эти глазки низенького человека, чтобы убедиться в величайшей степени его низости. Это преподобный отец Беневолент, помощник и заместитель пастора Арениуса, а также прямой кандидат на его доходное место.
Он понюхал воздух, танцующими шажками добрался до качалки, сел и невинно закачался вниз и вверх, вниз и вверх, пока ножки его не стиснули между собой епископское посланце и не подбросили к ручкам, а ручки не поднесли осторожно к глазам, как раз настолько, чтобы сверлящие взоры отца Беневолента не прочитали о «…совершенной необходимости не только не препятствовать, да даже поспешествовать культу майора Кавендиша, насыщая и оформляя его всеми символами нашей святой религии…»
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Совещание на мысе св. Макара
Не успел английский фунт стерлингов, подобно толстому джентльмену, быстро взобраться вверх по биржевой лестнице на радость всем британским патриотам, как случилось странное, неслыханное, недопустимое событие: фунт споткнулся и покатился вниз. Почтенное собрание правления английского Всемирного банка ничего не могло понять. Сначала все шло как по маслу, кавендишизм начал собирать под британский флаг многотысячные толпы дервишей, кликуш, факиров, прокаженных и опиумистов. Пушки и броненосцы пошли навстречу движению, охраняя туземную свободу совести. Фунт поднялся. И вдруг на древесной коре всех тропических и субтропических колоний Великобритании появилась пропаганда.
Лорд Чирей дрожащей рукой вынул из портфеля странного вида корку и развернул ее верхний край. Перед ошеломленным правлением появился явственный знак серпа и молота, а под ним, не без орфографических ошибок, стояло на несомненном английском языке:
— И эта богопротивная надпись, — понизил лорд Чирей голос, обращаясь к председателю банка, — подписана ненавистным для каждого великобританца именем: Карахан.
Все глубоко вздохнули.
— Но это еще не все, — продолжал лорд Чирей. — Нам нигде не удалось поймать ни единого агитатора. С своей стороны, сорок восемь профессоров объединенного географического общества обоих полушарий высказались в отрицательном смысле о существовании мыса св. Макара. По словам профессоров, мыс св. Макара не нанесен ни на одну из существующих карт…
— Но, боже мой, тогда нанесите его! — с упреком сказал председатель банка.
— Да, но куда, в какой океан? Под какую широту и долготу? Под чей флаг? Все это вопросы, на которые нет ответа. Мы вынуждены признать, — лорд Чирей трагически сдвинул брови, — что ни бороться с самой пропагандой, ни разогнать пушками имеющее быть собранье на неизвестном для нас мысу мы не можем.
Председатель вспыхнул от гнева.
— Лорд Чирей, герцог Брисьподстульский! — проговорил он, выпрямляя спину. — Если в течение трех дней мыс святого Макара не будет найден, мы добьемся того, что палата лордов лишит вас наследственного места.
Лорд Чирей, герцог Брисьподстульский темнее ночи. В таком состоянии люди обращаются обыкновенно или к Шерлоку Холмсу или к его другу, Доктору Ватсону, но несчастный Чирей давно уже не верил в английскую мифологию. Он сел в автомобиль, стиснул пальцы и велел везти себя в Гринвичскую обсерваторию, где, как известно, имеется список всех часов, бьющих под какой бы то ни было широтой и долготой.
«Если на этом проклятом мысу хоть где нибудь повешены часы, — думал Чирей тоскливо, — он найдется в списках!»
Пока герцог Брисьподстульский ломал таким образом руки, сидя в автомобиле, по самой людной улице Нью-Йорка пролетал другой автомобиль, где сидел инженер Пальмер, потиравший себе руки с выражением полнейшего удовольствия. Подлетев к роскошному дворцу, он быстро поднялся по мраморной лестнице, вошел в столовую, сверкающую хрусталем и золотом, раскланялся с чистокровной дюжиной янки, жевавших вокруг стола, и громогласно воскликнул:
— Джентльмены, призыв на мыс святого Макара выполнен на все сто процентов. Я только что узнал по радио о появлении надписи в Белуджистане, Триполи, Северной Индии и Персии.
— Мистер Пальмер, — величественно промычал Плойс, — садитесь и — кушайте. Сперва желудок, а потом идеологическая надстройка!
Шутка директора «Америкен-Гарн» была встречена одобрительным мычаньем. Механические подъемники десятый раз вознеслись снизу вверх с новой сменой ароматичнейших блюд. Челюсти янки работали. Вентиляторы со всех сторон дышали прохладой и свежестью. Солнце за окном померкло, и тотчас же зажглись люстры. Одновременно с ними стеклянные двери распахнулись на огромную веранду, уставленную тропическими растениями. Дюжина столиков из яшмы выскочила снизу вверх, словно кнопки из звонка. На столиках появились кофе, ликеры, сигары, сифоны с водой и зубочистки.