Мариэтта Чудакова – Новые и новейшие работы, 2002–2011 (страница 99)

Он вынул из кармана огромную сусальную звезду и нацепил ее на грудь. Туманы сна ползли вокруг него, его лицо из клуба выходило ярко-кукольным.

— Это ложь! — вскричала во сне Елена… — Вас стоит повесить.

— Не угодно ли! — ответил кошмар. — Рискните, мадам.

Он свистнул нахально и раздвоился. Левый рукав покрылся ромбом, и в ромбе запылала вторая звезда — золотая. От нее брызгали лучи[790], а с правой стороны на плече родился бледный уланский погон. Правая стала синяя, левая в рыжем френче. Правая нога в синей тонкого сукна рейтузе с кантами[791], левая в черной. И лишь сапоги были одинаковые, блестящие, неподражаемые тонные…

Сапоги фасонные…

Запел Николка под гитару.

На голове был убор двусторонний.

Левая его половина, защитно зеленая с половиной красной звезды, правая ослепительно блестящая с кокардой»[792].

Немаловажно и еще одно, имеющее глубокие истоки, значение звезды.

5

Поскольку как равносторонний треугольник, расположенный вершиной вверх, так и опрокинутый, относятся к древнейшим, классическим, символам, пентаграмма (соединение двух таких треугольников) опиралась на архетипы сознания человека первых десятилетий XX века, на наследие средних веков и XVIII века.

Это значение было быстро замечено современниками[793].

Пятиконечная звезда имеет древневосточное происхождение — это один из древнейших знаков человечества. Среди народов Азии и Африки этот знак нередко употреблялся наряду с полумесяцем, со времени формирования мусульманства оба знака стали эмблемой ислама, восходя, по-видимому, к языческим культам Луны; пятиконечная звезда по некоторым данным — «звезда Юпитера»; таким образом, вместе с полумесяцем здесь звезда является символом, относящимся к небесным телам.

Пентаграмма, по форме совпадающая в основном с пятиугольной звездой, по значению могла быть удалена от небесных тел. Это была геометрическая фигура, сам процесс начертания которой уже, по-видимому, имел значение противодействия злым силам (подобно очерчиванию вокруг себя окружности, круга). В 1890-х годах это значение фигуры было общеизвестно и свободно использовалось в литературе: «Перед ним была нарисована мелом на полу пятиконечная звезда, для того, чтобы пудель, если он „четвертого измерения“, не нанес ему вреда»[794]. Незадолго до введения новой эмблемы Вяч. Иванов писал о распространенном представлении, согласно которому сознание человека, и «само строение (пентаграмма) тела нашего <…> суть проявление в детях Адамовых Люциферова начала». Он говорит о процессе «люциферического самопреодоления в человеке и при помощи человека. И одно христианство учит тому, как Люцифер в человеке окончательно преодолевается Богочеловеческим ликом, а через то побеждается и Ариман». Люцифер, по Вяч. Иванову (толкующему, в свою очередь, Достоевского), — начало «одинокой самостоятельности» человека; он «злоупотребляет божественным „аз-есмь“ в человеке, извращая его смысл и силу, а тем самым и глубинную человеческую волю». Человек должен обрести того, кому может сказать «ты-еси». Ариман (второе злое, к тому же разлагающее начало) стремится убедить человека, «что Бога нет. Итак, не будет более и тебя самого. <…> Тогда знак индивидуации человека, пятиугольная звезда его или пентаграмма, обращенная верхним лучом вверх, к небу „os sublime fert“), символ движущейся энергии и воли, самоутверждающейся лишь постольку, поскольку она опирается на ступень, необходимую для дальнейшего восхождения, — опрокидывается острием вниз и падает в зияющую тьму Аримана»[795].

Таким образом, «пятиугольная звезда» — символ, активно участвующий в философском осмыслении российской широко понимаемой современности (напомним название статьи Вяч. Иванова) уже по крайней мере в самом начале 1917 года — еще до появления и утверждения такой звезды в качестве символа новой власти. В последующие годы философическое обсуждение пятиконечной звезды уже в этом качестве продолжено. В воспоминаниях об одном из диспутов весны 1920 года описывается выступление А. Белого: «Из его заумных построений помню только перпендикуляр, опускаемый с вершины пятиконечной звезды на прямую, соединяющую противолежащие ей углы, в чем сказывается, как мне представляется, с одной стороны, сын математика Бугаева, а с другой (предполагая звезду, как повсюду, красной) — автор сборника стихов „Христос Воскрес“, плода парадоксально-мистического восприятия Октябрьского переворота, как и „Двенадцать“ Александра Блока»[796].

Многообразные значения символа всегда базируются на числе пять, «которое выражает союз неравных. На этом основании оно есть микрокосм — пять концов как союз мужского (число 3) и женского (число 2) начал. Важнее, однако, другое — то, что пентаграмма „служит знаком опознания членов одного сообщества, например, в античности между пифагорейцами: она объединяет в группу“. Но у них же пентаграмма — также и „средство заклинания и достижения могущества“»[797]. Оба значения следует принять во внимание при осмыслении выбора большевиков.

6

Итак, звезда менялась на звезду; одновременно — красное на красное. Красная пятиконечная звезда, «раскрасив» слово и материализовав символ (состоявший из представления о звездном небе, представления об одной звезде, представления о звезде как двойнике Христа в ее новом и также путеводном значении), уже существовавшей на иконах и лубках и далее в виде сусальной елочной звезды, сделала слова «звезда» и «звезда» близкими к омонимам.

Этот процесс и замещающая функция красной звезды четко обозначены в стихотворении Маяковского «Пожелание к следующему Рождеству» («Окно РОСТа». 4 янв. 1920 г.):

1. Будущие елки всегда и везде этой красной украшать звезде. 2. Некогда шли трое к яслям волхвы за звездою. Новую легенду строит история взамен той. 3. Во всемирной идете ночи за красной звездой вы, красноармеец, крестьянин и рабочий — светлой Коммуны волхвы!

Сравним другие тексты Маяковского для рождественских выпусков «окон» 1920 года и его же рисунки, на одном из которых красноармеец в фуражке со звездой побивает белогвардейца елкой, увенчанной также пятиконечной звездой; на других рисунках вершина елки, изображенной с точки зрения «буржуев», образует крест, а к ее стволу привязан «рабочий» — их распинаемая жертва (Полн. собр. соч., 1959. Т. III. С. 66–71).

К концу 20-х годов устраивать елки в общественных местах было запрещено. Еще раньше, сразу после Октябрьского переворота, были отменены все выходные дни по церковным праздникам. К концу 20-х годов борьба с этими праздниками стала интенсивной[798].

Шесть лет спустя ситуация изменилась.

28 декабря 1935 года в «Правде» была напечатана заметка одного из большевистских вождей П. Постышева «Давайте организуем к Новому году детям хорошую елку»; «автор в декларативном тоне предлагает „положить конец“ этому неправильному осуждению елки и призывает комсомольцев и пионерработников в срочном порядке устроить под Новый год коллективные елки для детей <…> в приказном порядке в течение трех дней был возрожден дореволюционный праздничный обычай. Но теперь <…> елка называлась не рождественской, как прежде, а новогодней или просто советской»[799]. Таким образом вернулся и Новый год — без Рождества.

О том, что решение было внезапным для всех, кроме его инициаторов, говорит тот факт, что наиболее известный еженедельник «Огонек» не успел отреагировать: в № 36 от 30 декабря — никаких следов Нового года (как и в декабрьском номере ежемесячника «Пионер». Нет их и в № 1 от 10 января 1936 года; только на обложке № 2–3 того же месяца появляется елка (со срезанной рамкой фото верхушкой) и дети в маскарадных костюмах. Однако на следующий год, в декабре 1937-го, в журнале «Огонек» опять нет следов Нового года — только выборы в Верховный совет (впервые по «сталинской» конституции), а в № 1 за 1938-й на обложке — кружащиеся в танце пары, обсыпанные конфетти, подпись: «Рабочая молодежь на балу в Доме культуры своего завода». «Елка все более и более приобретает смысл, соответствующий новым задачам. Сама ее архитектоника, напоминающая по своим очертаниям башни московского Кремля, не говоря уже о пятиконечной звезде на вершине („И звезда горит над ней…“), способствовала скорому ее превращению в один из многочисленных советских символов»[800]. Можно было бы добавить сюда особую роль «голубых» елок — любимых, как было более или менее общеизвестно, деревьев Сталина, в изобилии высаживаемых у Мавзолея и внутри Кремля. Голубая ель приобрела статус государственного дерева, оказавшись благодаря этой семантике и своей как бы окаменевшей форме посредине между советской новогодней елкой и башней Кремля.

В 1937 году на башнях Кремля появляются красные пятиконечные звезды, светящиеся ночи напролет, подобно лампадам.

Вернемся к Ленину 1923–1924 годов. Э. Браун пишет о поэме Маяковского: «Ленин возвышен до по сути своей „религиозного“ образа в том смысле, что величие, добродетель и слава присущи ему от природы, а справедливость его дела сомнению не подлежит… Он своего рода предопределенный Спаситель <…> Ленин в поэме Маяковского — миф. Он мессия, предсказанный в евангелиях марксистских пророков, и история его великих деяний начинается в глубинах человеческой истории…»[801]