Всего на одно лишь мгновенье
раскрылись две створки ворот,
и вышло мое поколенье
в свой самый последний поход.
<…>
Да, вышло мое поколенье,
усталые сдвоив ряды…
Самооценка поколения усиливается, активизируется под взглядом со стороны, под взглядом нового поколения — восходящего и начинающего намечать собственную самооценку.
На каком возрастном рубеже поколение получает цементирующую идею и именование? Какой возрастной диапазон может быть внутри поколения?
В поколение могут попасть все, кто в момент общественного потрясения, требующего ответа, оказался в дееспособном возрасте и включился в ответ. В поколение шестидесятников попали, по нашим расчетам, люди от 1920 (К. Рудницкий) до 1935 (С. Рассадин) годов рождения. Одним из главных их признаков стала готовность «бить врага его же оружием» (Сталина — при помощи Ленина; не брезговать для пользы общего дела ссылками на «ленинские нормы» и т. п.). Исключение составляли немногие. Одним из первых среди них стал Булат Окуджава, освободившийся за несколько лет (1956–1959) от советских, «ленинских» иллюзий шестидесятничества, но не выпавший из поколения, а, так сказать, возглавивший его.
В конце 1980-х — начале 1990-х часть шестидесятников влилась в поколение «прорабов перестройки». Они поддержали действия Горбачева, сумев совершить исторический выбор, но также и разделили заявленную им двусмысленно-шестидесятническую идеологическую «платформу», превращавшуюся в квадратуру круга: «Для того, чтобы полностью восторжествовали социалистические принципы, подчеркнул М. С. Горбачев, необходима дальнейшая демократизация всей жизни в стране <…> Демократию надо разворачивать безбоязненно. Равно как и гласность. Это тоже ленинский принцип»[809]. Они охотно повторяли за политиком: «Больше социализма!» — не предложив альтернативы, достаточно очевидной для мыслящего человека по меньшей мере еще четверть века назад: «А может быть, не больше, а именно меньше?» В конце февраля 1988 года главный редактор самой перестроечной газеты, классический журналист-шестидесятник, читая верстку статьи о впервые печатающемся в России «Докторе Живаго», спросил недоуменно у одной из своих сотрудниц: «Что, автор против Октябрьской революции?» Сейчас он возглавляет вполне в духе поколения чуть ли не самую оппозиционную к власти (из не национал-коммунистических) газету.
Несколько лет спустя шестидесятники-политики окончательно предстали как бы заново родившимися в 1985 году — с отсеченным личным опытом переживания своей сложной биографии[810].
Литературные поколения советского времени
Каждому следующему литературному поколению в советское время доставалась иная — и худшая — площадка, чем предшествующему.
Первое поколение — 1890-х годов рождения, вступившее в литературу в основном в конце 1910-х — в начале 1920-х годов, реализовывалось на пересечении двух векторов, одним из которых оставалась тенденция свободного литературного развития (литературной эволюции, по Тынянову), решения внутрилитературных задач, доставшихся от начала века, а вторым был вектор социума — все более сильного государственного давления, деформировавшего литературу. Творческие результаты были по большей части равнодействующей двух векторов. Часть их оседала на дно рукописной словесности. Позднейшие поколения уже не выводили подобную равнодействующую. На месте литературной эволюции они заставали традицию, уже обработанную государственным давлением. Каждому следующему поколению советских литераторов (до середины 1960-х) доставалось, таким образом, более узкое поле, чем предшествующему. Это воздействовало на их творчество существенным образом.
Мы выделяем четыре поколения, сложившихся и действовавших в отечественном литературном процессе советского времени до начала второго цикла (наше представление о двух циклах литературного развития советского времени описано в нескольких наших работах 1979, 1988, 1990, 1991 и др. годов). В этот ряд мы не включаем нулевое поколение — заявившие себя задолго до революции и с большей или меньшей активностью и разной интенцией включившиеся в пореволюционный литературный процесс литераторы 1860-х — 1880-го годов рождения: А. Серафимович (1863), Ф. Сологуб, С. Подъячев, М. Пришвин, Вяч. Шишков, О. Форш, К. Тренев, П. Бажов, А. Грин (1880). Писатели рождения 1882–1888 годов Б. Житков, А. Толстой, Ф. Гладков, Н. Клюев, Н. Ляшко, П. Романов, А. Тарасов-Родионов, А. Неверов, В. Пяст, П. Орешин, С. Кржижановский, С. Малашкин, А. Соболь, Вл. Нарбут тяготели к первому поколению.
1. Поколение 1890-х
1889 — А. Ахматова, С. Клычков, Л. Сейфуллина, Н. Асеев, Н. Полетаев;
1890 — Б. Пастернак, В. Инбер, Вл. Кириллов, Е. Полонская;
1891 — М. Булгаков, О. Мандельштам, Д. Фурманов, И. Эренбург, М. Шкапская, Б. Лавренев, Р. Фраерман, М. Зенкевич, Е. Зозуля;
1892 — С. Третьяков, К. Федин, А. Малышкин, К. Паустовский;
1893 — В. Маяковский, В. Шкловский, С. Заяицкий;
1894 — И. Пильняк, М. Зощенко, В. Шкваркин, Ю. Тынянов, В. Лидин;
1895 — В. Зазубрин, Вс. Иванов, Э. Багрицкий;
1896 — Е. Оболдуев, Н. Тихонов, П. Антокольский, Е. Шварц;
1897 — П. Слетов, И. Ильф, В. Катаев, Л. Борисов;
1898 — В. Казин, С. Колбасьев, Н. Олейников, В. Лебедев-Кумач, Ю. Либединский;
1899 — К. Вагинов, Ю. Олеша, И. Сельвинский, А. Платонов, Артем Веселый, Б. Левин, Л. Леонов, Н. Зарудин.
Определяющее, с огромными следствиями обстоятельство, объединявшее, осознанно и неосознанно, поколение 1890-х, заключалось в том, что каждый из этих литераторов встретил революцию совершеннолетним и каждый из них сделал свой выбор: остался в России после победы большевиков. Каковы бы ни были личные обстоятельства каждого, результат был один и тот же; и сами они, и власть знали, что они остались жить в России, ставшей большевистской. Это обстоятельство никем, впрочем, не было объявлено, кроме Ахматовой в известных стихотворениях.
Значительнейшая часть работы этого поколения, проходившей главным образом в течение двух первых советских десятилетий (первого цикла) либо запрещалась к печати и изымалась из чтения, либо надолго замалчивалась. Можно обозначить «четыре жизни» литературных произведений этого времени:
1) контекст 1920–1930-х годов,
2) контекст конца 1950 — начала 1960-х (оттепель),
3) контекст 1987–1990 годов (перестройка),
4) контекст 1990-х (постсоветское время).
2. Новобранцы 1930-х (1900–1910)
Это — поэты М. Исаковский, А. Прокофьев, В. Луговской, И. Уткин М. Светлов, М. Голодный, Н. Заболоцкий, А. Введенский, Д. Хармс, Б. Корнилов, Д. Кедрин, М. Петровых, А. Твардовский, П. Васильев, О. Берггольц. Это — прозаики И. Катаев, В. Каверин, С. Гехт, Ст. Злобин, А. Гайдар, В. Гроссман, Б. Лапин, М. Лоскутов, Ю. Крымов, Ю. Герман. Драматурги — Н. Эрдман, В. Киршон, Вс. Вишневский и Н. Погодин.
К одним из них известность пришла уже во второй половине 1920-х (А. Фадеев, Н. Заболоцкий), но большей частью они приобретали ее в начале — середине 1930-х, как А. Твардовский, Д. Кедрин. Сюда относим мы и родившегося в 1899 году А. Митрофанова, к этим же новобранцам попал и более молодой, но рано и бурно вошедший в печать середины 1930-х годов К. Симонов. Все они принадлежали к тем, кто в этой новой России жил уже с малолетства, кто не приходил к признанию основ нового мира, а исходил из него. Именно в годы творчества этого поколения ослаблялась и постепенно исчезала совсем направленность к печати некоторой, сравнительно небольшой части создаваемой литературной продукции. Выразителями этой тенденции стали обэриуты. Подчеркнем, что в литературно-социальной ситуации, когда не сформировалась еще интенция осознанно непечатного творчества (писания «в стол»), они писали не оппозиционно к печати, а вне печати.
Это поколение застало стереотипы послеоктябрьской литературы сложившимися и поставило себе соответственно иные задачи, чем первое. Если поколение 1890-х сделало своей главной темой рефлексию 1) над тем, «что случилось» и 2) над выбором своего места в резко изменившемся мире, то «ровесники века» увидели уже целостность нового мира и захотели ее показать. Это реализовалось полнее всего в работе А. Твардовского, предпринявшего в 1936 году весьма фундированную попытку явить новый универсум.
3. Третье поколение (1911–1923)
Оно распалось надвое:
а) фронтовики (1911–1918, главным образом вступившие в литературный процесс в годы войны или сразу же после победы): Виктор (в отличие от Всеволода) Некрасов, Эм. Казакевич, Я. Смеляков (который, если бы не несколько арестов, должен был влиться в поколение новобранцев 30-х), А. Недогонов, В. Боков (также арестами перемещенный в не свое литературное поколение), М. Алигер, С. Антонов, М. Луконин, В. Дудинцев, погибшие на войне П. Коган и М. Кульчицкий.
1943 год стал временем попытки литературы освободиться от деформации под социальным прессом — выбиться в русло, где должны были слиться рукописный и печатный потоки. Тогда же эти усилия были пресечены (на языке представлений автора данной статьи о литературном процессе советского времени отечественная литература должна была войти в новый, второй цикл, но сделать это ей не удалось). В прозе памятником этой короткой оттепели и внезапных для многих заморозков осталась наполовину напечатанная (в сущности — непечатная по советскому регламенту любого времени) повесть Зощенко «Перед восходом солнца», в поэзии — отрывки поэмы Пастернака «Зарево»: в ней было выражено прямое предвидение «новизны народной роли» в послевоенной России. Но поэма осталась не только недопечатанной, но недописанной. Пастернак не продолжил в поэзии движение в сторону, обозначенную в 1941 году, — прежде всего в стихотворении «На ранних поездах» — туда, куда двигался в военные годы Твардовский. Предвоенная «встреча» двух поэтов оказалась короткой. Продолжалась глубокая работа во внепечатных слоях (Е. Оболдуев, Л. Гинзбург); во внепечатной поэзии возродилась и укреплялась традиция главным образом гражданской лирики;
