Марианна Сорвина – 100 великих криминальных драм XIX века (страница 8)

Конечно, он видел и знал дальнейшую судьбу Веры Засулич, потому что сам дожил до 1927 года уже в Советской России. После оправдательного процесса Вера Засулич была тайно переправлена в Швейцарию, где стала одним из лидеров марксистской группы «Освобождение труда». Она и дальше оставалась живым знаменем борьбы за справедливость.

Несмотря на свою нелояльность по отношению к режиму, через семь лет Кони уже был обер-прокурором кассационного департамента Правительствующего сената, в 1891 году – сенатором, а в 1907 году стал членом Государственного совета.

При этом собственной личной жизни и семьи у него не было. И причиной тому во многом была опять его щепетильность. Случилась первая любовь, но Анатолий Федорович не бросился очертя голову в омут страстей. Он считался человеком больным, и ему предрекали жизнь недолгую, а ведь это было еще в 70-х годах XIX века. Знать бы тогда, что он переживет всех предрекавших врачей и собственную судьбу на 50 лет. Встречались на его пути и другие женщины, но их связывали с юристом дружба, совместная работа, письма.

Однако не только его здоровье было тому виной. Существовала и другая причина. Кони пришлось заботиться обо всей своей большой и довольно беспечной семье – о похоронах отца и матери, о братьях и сестрах от обоих браков отца, о делах брата-растратчика, попавшего под суд.

«У меня нет личной жизни», – говорил Анатолий Федорович, имея в виду не собственно ее отсутствие, а то, что ему все время приходится жить проблемами и заботами других людей. Но именно это дало ему возможность незадолго до смерти написать: «Я прожил жизнь так, что мне не за что краснеть…»

Безупречная логика шахматиста

И все же А.Ф. Кони покривил душой. Было за что краснеть. Стоит вспомнить хотя бы дело по обвинению в убийстве француженки Маргариты Жюжан. Кони был на том суде председателем и позднее в своих записках буквально подверг травле невиновного человека. Но ни слова не сказал об адвокате, который в том непростом случае сыграл роль дознавателя. Собственно, именно это и кажется исключительным, ведь о таком мы привыкли читать лишь в романах. В произведениях Э.С. Гарднера адвокат Пэрри Мейсон тем и знаменит, что прямо во время процесса ведет следствие, находит настоящего виновника и разоблачает его тут же, на глазах у судьи.

Но работа адвоката – объяснять и оправдывать, но не искать виновного и ловить преступника.

Методы известных защитников

Большинство адвокатов в Российской империи делали ставку на развал обвинения путем дезавуирования документов и процедур. И дело не в том, что там имел место умысел. Просто любая экспертиза, составленная с ошибками, любое упущенное время, любой документ, в котором есть помарка, – это повод пересмотреть дело. Согласитесь, напоминает комариные укусы. Но капля камень точит, и таким образом адвокаты добивались победы. Еще более удивительным кажется адвокатское красноречие XIX века. Во-первых, сегодня речи известных защитников зачастую выглядят старомодными, перегруженными замысловатыми фразами и вышедшими из употребления словами. Во-вторых, эмоциональность этих речей иногда вовсе не была связана с конкретикой дела, она была рассчитана исключительно на чувствительность присяжных, их понятие о морали и патриархальных устоях. То есть, по сути дела, имело место давление. Надо думать, в этом Кони, постоянно радевшему об аскетизме и приличиях, не было равных.

Все защитники, по большей части присяжные поверенные, о которых мы здесь упоминаем, были достаточно известны. Публика любила их, восхищалась их речами. Ф.Н. Плевако, А.Ф. Кони, В.Д. Спасович, А.И. Урусов, П.А. Александров, Н.И. Холев часто упоминаются в истории судебной системы и в книгах, посвященных ораторскому искусству защитников.

П.А. Александров, защищавший народовольцев, евреев, Засулич, создавал в зале скандальную атмосферу, использовал бранные выражения и сам походил на бунтаря, за что в среде коллег был прозван «Негодяем». Такая манера не столь уж удивительна, если учесть, что тяготы адвокат знал с детства. Вспоминали, что он «…сам любил говорить о неприглядных условиях своей прошлой жизни, наводившей его на размышления печального свойства. Невесела была жизнь его родителей, много терпевших от произвола сильных! В детские годы мальчик был свидетелем поругания человеческого достоинства его отца, покорно сносившего все оскорбления, сыпавшиеся на его голову. Впечатления эти глубоко запали в душу ребенка» (Л.Д. Ляховецкий. Характеристика известных русских судебных ораторов).

Н.И. Холев любил цепляться к деталям и затягивать дело; чтобы вымотать обвинение, он разваливал дело в деталях. Ему приписывали исключительную добросовестность и большое трудолюбие. Его речи называли плодом большого предварительного труда и обстоятельной подготовки к процессу. Он давал подробный анализ и разбор доказательственного материала. Больше всего Холев любил мелочи в обстоятельствах дела. Любой факт от него не ускользал. Поэтому речи Холева суховаты и детализированы.

А.Ф. Кони, даже в его бытность прокурором, нравились люди «правильные» – связанные с религией, радевшие о семье. Даже защищая Засулич, стрелявшую в градоначальника Трепова, Кони чувствовал себя уверенно, во-первых, потому, что тюремная порка не входила в систему наказаний того времени, и, во-вторых, потому, что Засулич Трепова все-таки не убила.

В.Д. Спасович казался безупречным и, конечно, был талантливым и образованным человеком, состоявшимся также в качестве ученого. Кони он нравился: «В числе многих и многие годы я восхищался его оригинальным, непокорным словом, которое он вбивал, как гвозди, в точно соответствующие им понятия, – любовался его горячими жестами и чудесной архитектурой речи, неотразимая логика которых соперничала с глубокой их психологией и указаниями долгого, основанного на опыте житейского раздумья» (А.Ф. Кони. Отцы и дети судебной реформы).

Ни на кого не похожий

Почти совсем в числе «великих» не упоминается фамилия одного защитника, методы которого кажутся невероятными, уникальными и достаточно сложными по своему построению.

Константин Федорович Хартулари, 37-летний присяжный поверенный Петербургского окружного суда, получивший должность 17 апреля 1866 года, жил на улице Фонтанка, у Чернышева моста, в доме 47. Он был автором юридических статей «Историко-законодательное исследование об аукционистах и аукционных камерах», «Заключение о береговом праве», «О нотариальном сборе», «Городское представительство». Его брат Дмитрий Федорович, на восемь лет его старше, был большим специалистом по движению раскольников, писал о них статьи, собирал их реликвии для музея. Оба брата Хартулари принадлежали к древнему византийскому роду, переселившемуся в Россию.

Константин Федорович Хартулари

В судебных речах Константина Федоровича наиболее сильными местами были доказательства, рассмотрение и оценка юридических элементов дела, толкование закона, освещение его примерами из западноевропейских кодексов. А слабым было как раз то, что ценилось общественным мнением и памятью, – эмоциональность и обращение к чувству судей, составившие славу другим адвокатам.

Вся его деятельность говорит о большом уме и стратегических способностях. Своеобразие его творческой манеры работы заключалось в блестящей подаче материала – последовательной и очень избирательной. Так, Хартулари мог намеренно отказаться от важного аргумента, подтачивающего обвинение, если можно было пожертвовать этим аргументом для получения еще более важного. Именно так случилось в деле Маргариты Жюжан: Хартулари вывел из-под обвинения в незначительной халатности свидетеля, который мог дать ему нужные показания. Адвокат обладал безупречной логикой шахматиста, который видит судебный процесс на несколько ходов вперед. Работа Хартулари над защитой отличалась обстоятельным и глубоким разбором доказательств, умением найти в деле основные моменты и дать им правильное освещение.

Хартулари участвовал во многих громких делах: нечаевском, об убийстве фон Зона, флигель-адъютанта Баранова, Маргариты Жюжан, Левенштейн, Протопопова и др.

Последний в империи

Уже покинув Россию, поэт Георгий Иванов с горечью и отчаянием писал в 1930 году:

Хорошо, что нет Царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. Только желтая заря, Только звезды ледяные, Только миллионы лет.

Поэт Александр Блок еще в 1918 году в своей поэме «Двенадцать» показал, кто теперь будет осуществлять правосудие в новом государстве. Двенадцать красноармейцев-апостолов с каторжным бубновым тузом на спине выходят на улицу стрелять и грабить тех, кто попадется на темной улице. Кто мог, тот уехал. Кто не мог – спрятался. Таков был итог Серебряного века и многовекового существования империи.

В числе уехавших был и Аркадий Францевич Кошко, известный российский сыщик, опытный практик, автор интереснейших мемуаров. Сначала он отправился с семьей в имение Подольно (Новгородская губерния) рядом с Боровичами. Но уже в декабре 1917 года в Подольно прибыла ревизионная комиссия и вывезла всю мебель. Нагрянули какие-то дикари и разорили имение. Кошко перевез семью в Боровичи, потом пытался найти работу в Москве. Ему даже удалось поступить на службу в аптеку, но таких, как он, называли «бывшими», и вскоре он узнал о надвигающемся аресте. Бегство в Киев напоминало приключенческий роман: Кошко и его сын, изображая актера и декоратора, присоединились к театральной труппе, отправившейся на гастроли. Семью вывезли позднее и переправляли с фальшивыми документами. Из Киева перебрались в Винницу, оттуда в Одессу. Но 7 февраля 1920 года в город вошла Красная армия, и семья Кошко бежала в Севастополь. Там Аркадий Францевич работал в уголовном розыске при правительстве Врангеля. Но после падения Перекопа пришлось уезжать в Турцию.