Марианна Рейбо – Созидательницы (страница 7)

Старшая дочь византийского императора-василевса Алексея Комнина Анна появилась на свет в декабре 1083 года. Девочка, как утверждали, была очень похожа на отца. Рождение её было встречено с необычайной торжественностью. Родственники императрицы Ирины, которая, увы, не была любима своим венценосным супругом, надеялись, что с рождением наследницы положение монархини на престоле упрочится. «На голову маленькой царевны, когда она ещё была в колыбели, уже надели императорскую корону; имя её произносилось в ритуальных возгласах, какими в Византии приветствовали монархов», – отмечает в своей книге «Византийские портреты» знаменитый французский историк Шарль Диль. Тогда же, ещё в колыбели, «порфирородную» принцессу обручили с Константином Дукой, сыном бывшего императора Михаила VII, у которого Алексей Комнин в своё время отнял престол. Предполагалось, что после смерти Алексея Константин и Анна унаследуют византийскую корону, и таким образом права священной императорской крови будут соблюдены.

Горячо любившая родителей, в особенности свою мать императрицу Ирину, первые годы жизни Анна прожила в счастье и безмятежности, уверенная в счастливой предопределённости своей судьбы. «Многие люди могут рассказать о моей любви к родителям, и прежде всего те, кому известны мои дела. <…> Меня настолько воспламеняла любовь к родителям, что я неоднократно готова была отдать за них душу», – вспоминает Анна. Не менее горячо принцесса любила и будущего супруга. Если верить её описаниям, юный Константин был наделён необыкновенной красотой. «Никогда не видели в человеческом теле более совершенной гармонии. Это была живая статуя, предмет восторга для всякого человека, наделённого чувством красоты, или, вернее, это был воплощённый Амур, сошедший на землю».

Поскольку девочку с рождения готовили к престолу, особое внимание было уделено не только чистоте её нравственного облика, но и развитию её ума. Здесь важно отметить, что для Византии той эпохи женское образование было делом редким, необычным. Считалось, что даже для высокородной женщины вполне достаточно умения рукодельничать и читать простейшие религиозные тексты. Анна Комнина же, обладая выдающимся умом, с самого детства проявляла к наукам необыкновенное рвение, и тем, по мнению поминавшего её впоследствии в летописях эфесского митрополита XII века Георгия Торника, резко выделялась на фоне своей социальной среды, больше походя на некоторых просвещённых женщин античности. Она обучалась философии, географии, мифологии, медицине и естественным наукам; изучала геометрию, математику, музыку и астрологию. Проникнувшись царившей в то время в империи любовью к античной литературе, Анна упивалась Гомером, Сапфо, Пиндаром, Проклом, Порфирием, Аристофаном… Она изучала исторические труды Фукидида и Полибия, училась риторике и «утончённейшему эллинизму» по речам Исократа и Демосфена. Она была сведуща даже в военных делах и хорошо владела латынью. «Это не была только образованная женщина, это была женщина учёная. Все современники одинаково восхваляют её изящный аттический слог, силу и способность её ума разбираться в самых запутанных вопросах, превосходство её природного гения и прилежание, с каким она старалась развить его дары, любовь, какую она всегда выказывала к книгам и учёным разговорам, наконец, универсальность её познаний», – с восхищением подчёркивает Шарль Диль. Отнюдь не склонный восхвалять Анну византийский хронист XII-XIII веков Никита Хониат отмечает глубину и энциклопедичность её познаний: «кесарисса занималась главной из всех наук, философией, и была сведуща во всём».

Незаурядные задатки девочки обнаружились на самых ранних стадиях обучения. Уже тогда было понятно, что Анне Комниной суждено стать одной из самых просвещённых монархинь за всю историю византийской цивилизации. И всё было бы хорошо. Если бы не два неожиданных события, произошедших буквально друг за другом.

«Мне не было и восьми лет, – пишет Анна Комнина, – когда начались мои несчастия». Первым из них для Анны стало рождение в 1087 (или 1088) году брата Иоанна, нанёсшее сокрушительный удар по её честолюбивым планам когда-нибудь в будущем совместно с мужем занять престол. Уже по достижении Иоанном трёх лет император Алексей торжественно провозгласил его своим соправителем, изменив тем самым порядок престолонаследия. Не менее тяжёлым ударом для юной принцессы стала внезапная смерть горячо любимого суженого Константина Дуки, которому тогда не было и двадцати. «По прошествии стольких лет, вспоминая Константина, я готова разразиться слезами. », – признаётся Анна в «Алексиаде».

Так и не оправившись до конца от удара, порфирородная Анна всё же познала вкус счастья как женщина. В 1097 году её выдают замуж – естественно, не спрашивая и, естественно, из политических соображений – за высокородного юношу Никифора Вриенния. Брак неожиданно оказывается счастливым. «Кесарь3 Никифор из рода Вриенниев, человек, намного превосходивший окружающих и необыкновенной красотой своею, и большим умом, и красноречием. Он казался настоящим чудом всем, кому довелось видеть или слышать его», – пишет Анна. Загоревшаяся к супругу искра любви была, конечно, как в таких случаях говорят, подарком небес. Однако из текста «Алексиады» становится понятно, что Анна Комнина вообще была девушкой влюбчивой и весьма неравнодушной к привлекательной внешности представителей сильного пола. При этом происхождение и социальное положение объекта мимолётной страсти было для неё не так уж важно. Она, например, могла со слезами на глазах отмаливать у отца помилование для приговорённого к смерти заговорщика только потому, что лицо бедолаги показалось ей прекрасным, или в самых восторженных тонах отзываться о достоинствах воина-крестоносца Боэмунда, при том, что крестоносцев она, будучи истинной византийкой, терпеть не могла и презирала до глубины души как варваров.

Однако предостережём читателя от легкомысленных выводов: воспитанная своей бабкой, матерью императора Анной Далассиной, в чрезвычайной строгости и нравственной чистоте, Анна и помыслить не могла о том, чтобы дать своим увлечениям какой-либо иной выход, кроме тайных девичьих грёз и вздохов.

Пылкость Анны наверняка пробуждала в мужчинах ответные чувства, да и внешне, по всей вероятности, она была весьма привлекательна. «Жгучая брюнетка, с прекрасными живыми глазами», – так представлялась она Шарлю Дилю, а наш поэт Николай Гумилёв писал о ней: «Прекрасны и грубы влекущие губы/И странно-красивый изогнутый нос…». Можно представить, с какой лёгкостью этой женщине удалось завладеть сердцем своего супруга и полностью подчинить его своей воле. В браке с Никифором Вриеннием Анна родила нескольких детей, любила и была любима, так что, кажется, вполне могла быть довольна своей жизнью, если бы не мечты о престоле, ни на миг её не оставлявшие.

С первой минуты люто возненавидев своего брата Иоанна, этого «маленького чернявого мальчика с широким лбом и костлявыми щеками», Анна всю жизнь интриговала против него. В этой борьбе, как ни странно, она обрела верную союзницу в лице своей матери императрицы Ирины, которая тоже, по каким-то неведомым причинам, очень невзлюбила сына, несправедливо считая его легкомысленным и порочным. Куда больше привязанности она испытывала к своему зятю Никифору Вриеннию, не говоря уже о старшей дочери, перед умом которой преклонялась.

Женщины умело пользовались влиянием при дворе в надежде обратно «отвоевать» у Иоанна право наследования византийской короны, однако планы их потерпели крушение. В 1118 году страшным ударом для всей семьи стала смерть василевса. Благодаря скрупулёзному описанию симптомов предсмертной болезни, оставленному Анной, в наши дни удалось определить: Алексей умер от сочетания подагры и нараставшей сердечной недостаточности, последний удар нанёс инфаркт.

Значительный эпизод «Алексиады» посвящён описанию мук умирающего императора и тому состоянию бессильного отчаяния, которое овладело Анной и её матерью. «Видя самодержца в таком состоянии, императрица терзалась душой и мучилась сердцем, но напрягала волю и стойко переносила бедствия; она была смертельно ранена, страдания проникали до мозга костей», – вспоминает принцесса. Когда же час императора Алексея пробил, императрица была безутешна: «рыдала, била себя в грудь, оплакивала свалившиеся на неё несчастья, хотела тут же лишить себя жизни, но не могла этого сделать». «Я со своей стороны, – вспоминает порфирородная писательница, – делала всё, что можно, и, клянусь всеведущим богом перед лицом своих ещё здравствующих друзей и будущих читателей моего сочинения, что ничем тогда не отличалась от помешанных, целиком отдавшись своему страданию. Я забросила тогда и философию, и науку: то я ухаживала за отцом – наблюдала за биением пульса и прислушивалась к его дыханию, то занималась матерью, в которую старалась вдохнуть силы».

«Ни слова о вожделенном наследстве, ни о тех крайних усилиях, к каким прибегли, пытаясь нарушить установленный порядок», – характеризует эту сцену Шарль Диль. И правда, Анна лишь вскользь упоминает, что в то время, как венценосный отец провожал последние часы жизни, «наследник престола [Иоанн] уже тайно явился в предназначенную для него комнату», а узнав о смерти императора, «поспешил в Большой дворец». Намёк на неблаговидную торопливость?.. Или невозможность внутренне согласиться с тем, что престол всё-таки достался брату?.. «Ужас и опасность нависли над нами», – вот ещё одно краткое признание. «Надо читать других летописцев той эпохи, чтобы видеть всё, что скрывалось под этими женскими жалобами», – отмечает Шарль Диль.